– Обедать? Не чай пить?
– Чай мы с ней уже давно выпили. Она решила, что вы заснули после утомительной прогулки, и мы не стали вас тревожить. А сейчас уже обедать пора. Пошли. Суп стынет.
Саша бросила взгляд на часы. Час дня. Действительно, уже обед.
– А я так заработалась, что счет времени потеряла, – сообщила она Данилову все тем же ненатуральным голосом, с головой выдававшим Александру Архипову всегда, когда она пыталась сказать неправду.
– Бывает, – неопределенно согласился Данилов. – Работа – дело такое…
За обедом, простым, деревенским, но очень вкусным, они разговаривали, как это называла писательница Северцева, за жизнь. Данилов вдруг заинтересовался берестяными грамотами, которым была посвящена Сашина кандидатская диссертация, и она с согласия тети Нюры принялась рассказывать, что последние три года составляло большую часть ее жизни.
– Это же настоящие свидетельства времени, – говорила она, все больше воодушевляясь от своего рассказа. – Например, в грамоте за номером 1146 (а все берестяные находки имеют сквозную нумерацию), датированной первой половиной пятнадцатого века, можно найти список сумм, которые причитались в казну с ряда населенных пунктов.
Например, с деревни Величково – рубль, с некой деревни «за мхом», которая, скорее всего, сегодня именуется Замошье, – полтора рубля и с Молвотиц тоже полтора.
– И что это дает? – не понял Данилов.
– Ну как же. Это же история! – возмутилась Саша.
Она всегда возмущалась, когда кто-то обесценивал их с профессором Розенкранцем труд, считая его никому не нужной потерей времени. Ну как на самом деле можно не понимать всю важность информации из берестяной грамоты номер 1147, представляющей собой письмо-челобитную с распоряжениями.
«Нужно выдать что-то Феофану», а далее говорится: «То, что я тебе должен, пять с половиной семниц, то тебе и будет». При этом семница – очень важная для Новгорода денежная единица, но она не упоминается нигде, кроме берестяных грамот, в которых встречается несколько раз.
Или взять грамоту 1148. Там, что не очень привычно для ученых, речь идет не о долгах, а совсем наоборот, о том, кому и сколько положено раздать рыбы: «Сергию – один лосось, Юрию – тоже один, а вот Лазарю – целую коробку икры да еще торпицы (то ест форели)». А в грамоте номер 1149 содержится записка, которую хозяин дома написал отправленному туда посыльному, чтобы тот забрал что-то лежащее над печкой, а еще деньги за дверями, да еще при этом какую-то сумму у шурина Павла.
– Однако, какие сложные семейные взаимоотношения, – сказал Данилов.
Вроде как пошутил, но глаза у него при этом оставались серьезными. И Саша, метнувшаяся мыслями к оставленным в папке на диване бумагам, снова ощутила смутное беспокойство. Почему он это сказал? Просто откликнулся на слово «шурин», чтобы поддержать разговор, или все-таки тоже думает над содержимым бумаг Петра Вершинина, выдав себя ненароком?
– Да, – промямлила Саша. – К примеру, в конце восемнадцатого века некая женщина пишет письмо своему мужу Борису, просит его прибыть к назначенному сроку на Воздвижение. Этого Бориса преследуют за какое-то тяжкое преступление, скорее всего, убийство, а он находится вне досягаемости властей. Жена сообщает, что ее вместе с детьми вместо него арестовал князь. Ее родня добилась освобождения под залог, но с условием, что Борис вернется и предстанет перед судом. В этом случае ему гарантируют снисхождение.
– Как это, вместо преступника арестовали жену и детей? – ахнула тетя Нюра.
– А так. – Саша улыбнулась ее горячности. – Такое повсеместно было распространено. К примеру, еще одна грамота представляет письмо некоего Волилы к Ставру. И там написано: «Вы уехали из города, не дав денег, которые должны. Если не пришлете мне деньги, то я возьму их с вашего сына».
– Дикость какая.
– Эта дикость и сейчас встречается повсеместно, – пожал плечами Данилов. – Грешат отцы, а спрашивают с детей. Это только в поговорках сын за отца не ответчик. А в жизни на каждом шагу. И наоборот тоже.
Саша присмотрелась внимательнее. Нет, сейчас он точно ни на что не намекал.
Стукнула входная дверь, и в комнату ввалился Михаил Лаврушкин. Выглядел он смущенным.
– Здрасьте, тетя Нюра.
– Здравствуй, Мишенька. Проходи, садись к столу. Супчик будешь?
– Нет, мне бы это… С Александрой Андреевной переговорить.
Саша вдруг решила, что он, науськанный матерью, пришел делать ей предложение. Она тут же вспотела, потому что терпеть не могла неловких ситуаций.
– Да, пожалуйста, что вы хотели, Миша?
Он замялся еще больше.
– Александра Андреевна, вы можете выйти на минутку? Я вас долго не задержу.
Саша скорее почувствовала, а не заметила, как при этих словах напрягся Игорь Данилов. А этому-то чего? Скорее, из духа противоречия, чтобы досадить Данилову, она решительно вылезла из-за стола.
– Конечно, Миша. Давайте выйдем в сени.
Обитая дерматином, под которым имелся толстый слой ватина, дверь мягко закрылась за ее спиной, отрезая доносящиеся из дома звуки. Да, можно быть уверенной, что оставшиеся внутри не услышат их нелепый разговор.
– Александра Андреевна, я извиниться пришел.
