И все же я прикусила губу, чтобы бездумно не выплеснуть не те слова. Ведь слишком прямолинейно это будет. А, с другой стороны, чего ждать? Что нужно было сказать — сказано, что можно было сделать — сделано. И нечего тянуть, откладывать. Меня ждет новая, независимая и свободная жизнь, и следовало уже достойно распрощаться со старой. Все ведь найдено…
— Ладно, полечу. Только пообещай мне выполнить кое-что.
— Что?
— Сначала пообещай.
— Драконы не обещают просто так.
— Что, будем препираться? — Улыбнулась я, но без веселья.
— Да, — серьезно ответил Арвелл.
Вот что за мужчина? Где не надо, упрямства хоть отбавляй, а где нужно, там вся решимость куда-то вдруг испаряется и мгновенно сводится к нулю.
— Ладно, твоя взяла.
Неуместно вздохнула, продолжила через силу:
— Короче, титулованный ты наш, полечу, если потом женишься на Эллис. И не строй из себя невесть что, такой второй девушки ты днем с огнем не сыщешь, понял? Дураком полным будешь, если упустишь свое счастье.
Ни мускула не дрогнуло. Обсидиановая статуя с мраморным ликом.
Хоть услышал сказанное?
— Я за веревкой, — ожила статуя.
— Иди…
Ветер тепло гладил по щекам и нежно теплел солнечный свет. А все же ведь прекрасно складывалось, просто замечательно, и на душе так спокойно и мирно. Почти. Лишь легкое сожаление о том, что этот полет будет действительно последним. Зато сколько всего впереди! Новый мир распахнет свои объятия и примет чужестранку, проведет на пьедестал и свергнет в бездну, развернется то прелестным боком, то уродливым, сверкнет черным глазом, затем белым, чтобы цепко разглядеть душу, а следом то, что еще глубже.
Почему же что-то гложет мое нутро? Привязанности? Да, появились эти проклятые, ненавистные мне привязанности, еще не набравшие силу, но уже дающие о себе знать.
Под ноги, свившись кольцами, упала веревка.
Терпеливо изваянием ждал дракон, невыразимо прекрасный и все же внушающий трепет особой, древнейшей, силой.
Я не удержалась, провела ладонью по крылу, прежде чем взобраться на спину.
Крыло отозвалось и снова застыло.
Надо будет не забыть сказать Эллис, чтобы она также, вместе с ним, поднималась к небесам. Да ведь боится, дуреха. И сколько времени пройдет, прежде чем сообразит, рискнет? И рискнет ли?
— Погнали, Арвелл, нас ждет небо.
Небо равнодушно приняло тяжело поднявшегося дракона и меня, его спутницу, прильнувшую к чешуйчатой шее. Так и казалось, если бы не костяные гребни — обвила бы руками, прижалась бы щекой. Я даже себе не могла объяснить, почему так получалось: холодное безразличие к Арвеллу-человеку, но особая теплота к нему в зверином обличье.
В этом мире я действительно стала какой-то странной, ненормальной.
Кружили молча, намертво выжигая в памяти чудную вязь озолоченных облаков и жадно впитывая разлившуюся по небосклону расплавленную медь. Дракон как-то особенно бережно спускался к поверхности моря, косо вспарывал крылом мелкую волну, рождая всплеск жемчужных брызг, и неуклюже, сдерживая себя, устремлялся вверх, так, чтобы больше половины умирающего солнечного диска было видно нам обоим. Замер, словно забыв о том, что ничего его не держит, не подстраховывает. Резко вздрогнул, взмахнул крыльями. Изогнул шею и сразу же выпрямил едва ли не струной, вскинув морду к безразличным алеющим небесам, но не столб пламени исторг, а злой и протяжный то ли рык, то ли клекот.
— Тише, тише, — ладонь проскользнула с одной чешуйки на другую, продвинулась дальше, — ну что ты? Что же, а? Ар…
Ну чего это он? Ну, перестань, не надо так, не порти.
Все равно не слышит, все равно ветер, едва заметный внизу, здесь же рвал в клочья все слова и отбрасывал прочь. Свободный и чуждый таким мелочам, как невыразимость, неспособность прикоснуться к чужой свободе. Можно ли подрезать крыло тому, кто привык летать и не желал опутываться неподъемными цепями?
Расправились, развернулись в полную силу крылья и устало легли на воздушные потоки, что держали крепче тверди. А ведь так можно вечно кружить, забыть о земле, о всей суете, переполнившей что-то там, внизу, такое мелкое и, если вдуматься, ненужное. Отдаться течениям и плыть под звездами до скончания времен, пока не побледнеет и осыплется чешуя, пока не размечется клочьями кожа, пока не растрескаются роговые гребни и не рассыплются в прах острейшие когти. Придет ведь время это, пусть и через столетия. А пока продолжать парить, не чувствуя ни судорог в сведенных лапах, ни пульсирующей боли. Он дракон, и ему бросать вызов стихии и вечности, ему раздирать время и пространство что своим существованием, что своими исследованиями.
Мои ли это мысли? Или его, Арвелла? Или каким-то неведомым образом мы сейчас представляем себе одно и то же, в унисон молчали одинаковыми словами и образами?
Растворился край солнца, проиграв в борьбе с тьмой. Заблестели влажно осколки звезд, безмолвно и отстраненно взирая с недоступных высот на парящих во мраке. Что холод, что ночная бездна, когда есть теплая искорка, когда в груди жара хватит на один выдох? Выдох один, а не останется города, лишь угли почернеют, да пепел понесется укором, взметенный вихрями.
