Перед ним ревело многополосное грязное коричневое шоссе, за спиной толпились не правдоподобно огромные дома, как будто составленные из гигантских кубиков, набитые людьми от земли до самых крыш и также снизу доверху набитые заботами, радостями, проблемами, ненавистью, любовью, болезнями, счастьем и несчастьем.
Что-то сильно ударило его по ноге, и он посторонился, давая дорогу тетке в нейлоновом пальто и с сумкой на колесах на прицепе.
Данилову стало смешно. Вот стоит он посреди улицы, философствует, ждет Марту, мешает добрым людям катить свои сумки. Куда же Марта подевалась!
– Данилов, я голову мою, – в ухо ему сказала Марта, и сразу почудилось, что он слышит теплый запах шампуня и мыла, – тебе чего?
– Ничего. – Ему вдруг стало неловко от того, что он слышит ее запах и знает, что она сидит в ванне. – Я просто так позвонил, извини. То есть я хотел спросить, как ты себя чувствуешь?
– Оч-чень хорошо, – ответила Марта почему-то зловещим тоном, – я себя чувствую ничуть не хуже, чем два часа назад.
– Я рад, – сказал Данилов, не придумав ничего лучше.
– Ничего ты не рад. Ты звонишь не за этим. Ты где? На улице где-то?
– Да, я… в Жулебине.
– К Венику поперся!.. – ахнула Марта. – Зачем?! Ты же не собирался!..
– Марта, мы все это потом обсудим. Слушай, ты не могла бы…
– Что?
Ему было так неудобно, что он едва заставил себя договорить до конца:
– Просто случайно… так получилось, что Тарасов завез меня сюда, а я без машины… если у тебя нет других планов, может, ты заедешь за мной, и мы в ресторан сходим, что ли… Или еще куда-нибудь. Можно съездить в пирамиду за порцией космической энергии.
Марта засмеялась ехидным смехом.
– Я же тебе утром предлагала – давай приеду! А ты что мне сказал?
– Что я тебе сказал?
– Ты мне сказал: я вечером позвоню. А как без машины остался, так приезжай, моя душечка! А я, между прочим, нежная, ранимая и вообще застенчивая. А ты меня используешь в личных целях.
– Не использую. Ты приедешь или нет?
– Да! – радостно сказала она в трубку. Так ей хотелось к нему приехать, что она даже побаивалась слегка, как бы он не передумал. Нужно не забыть выключить мобильный, как только она выйдет из ванной. Чтобы Данилов не смог ничего отменить. – Где тебя искать и когда? Я быстро не смогу, только часа через полтора.
– Ты помнишь, где живет Веник?
– Улицу помню. А дом и квартиру нет.
– Квартира тебе не нужна, я не хочу, чтобы ты поднималась. Дом четыре, корпус два. Третий подъезд, если заезжать со стороны области. Через полтора часа я буду ждать тебя у подъезда, – распорядился Данилов, обретя почву под ногами. – Кстати, если хочешь, можешь до завтра остаться у меня.
– А как же Лида?! Опять мимо романтического свидания?!
– Пока, – попрощался Данилов.
– Если бы ты был на машине, – успела напоследок выпалить Марта, – ты бы мне и не позвонил. Тебе нужна моя машина, а не я!
– Пока, – повторил Данилов и сунул трубку в карман.
Машина ни при чем, это уж точно.
Он не был готов к разговору с Тарасовым и не был готов к воспоминаниям и к тому, что ему опять придется оправдываться, на этот раз перед «другом детства», а не перед матерью, и к кассете на резиновом коврике готов не был – ни к чему он не был готов из того, что случилось с ним этим утром, включая ванну с краской, в которой он во сне чуть не утонул. И в детектива он играл плохо, а времени у него было мало, и Веник, который, зевая, велел купить сигарет, тоже как будто вытащил камушек из-под его ног, и он как-то покосился, сдвинулся, поехал, словно в зыбучий песок, и только Марта могла остановить это ужасное погружение.
Веник жил в новом доме – масса поставленных друг на друга бетонных плит, облицованных чем-то грязно-белым. В подъезде было сыро, натоптано, газетные ящики распахнуты и покосились, двери лифта разрисованы черным, худая кошка, вздрагивая от каждого звука, вылизывала серую лапу, и дергала ушами, и боялась, в любую секунду готовая бежать, спасаться. Разве спасешься, убежишь?
Веник, открывший Данилову дверь, оказался почему-то в синей спортивной кофте и в трусах.
– Здорово, – сказал он, – проходи. Можешь не разуваться, у меня ремонт.
– Зимой? – удивился Данилов, осторожно протискиваясь между газетной стеной и залитой побелкой стремянкой. Тут тоже воняло краской, и Данилов подумал, что этот запах будет теперь преследовать его всю жизнь.
– А? – переспросил Веник. – Сигарет привез?
– Да. А где семья ?
– Семья далеко. Слушай, а пивка ты не догадался…
– Нет, – перебил его Данилов, – пивка не догадался.
– Это плохо. Семья уехала.
– Уехала? – Данилову не хотелось вешать свою дубленку на утлый гвоздик, где уже была пристроена Веникова куртка, и, держа ее в объятиях, он прошел по газетам и оказался в кухне. Потолок был пятнисто-синим, пол заляпан известкой, шкафы сдвинуты и прикрыты пленкой и кое-где все теми же газетами. В раковине гора грязной посуды. Сесть было некуда.
– Моя семья уехала от меня! – пропел Веник бодро. – Положи ты свою шубу куда-нибудь! Или что? Брезгуешь?
Данилов промолчал.
