– Даже тебе. Тебе тем более. Ты не знаешь, что это такое, когда родители ждут, что ты станешь вторым Сергеем Рахманиновым, а ты не можешь. Не можешь, и все тут.
Примерившись, Марта поцеловала его в губы и заставила замолчать. Левой рукой он обнял ее покрепче и прижал к себе, к кое-как надетому свитеру, к голым ногам, к марлевой нашлепке на груди, и она радостно прижималась.
– Я тебя так сильно люблю, – пожаловалась она, когда он чуть отпустил ее, потому что ему стало больно, – просто ужасно.
– Ничего, – утешил Данилов, – я переживу. Только первую брачную ночь придется отложить.
– Если не на пятнадцать лет, то я согласна.
– Нет, – сказал Данилов, – не на пятнадцать лет. Все у меня как-то не правильно. Марта. Первую брачную ночь приходится откладывать, брюки я сам надеть не могу, и вообще романтики никакой.
– Шут с ней, с романтикой, – решила Марта. Глаза у нее блестели. – Сейчас я натяну на тебя штаны, и мы пойдем есть. Ты сказал мне правду, Данилов?
– Да.
– Ты на самом деле на мне женишься?
– Да.
– Не только затем, чтобы дать ребенку свое честное имя?
– Затем, что я без тебя не могу, – произнес Данилов недовольно, – ты это прекрасно знаешь.
– Мне требуются подтверждения.
– Ты получишь сколько угодно подтверждений, как только я смогу самостоятельно снимать и надевать штаны.
– Ого, – сказала Марта, – что-то у тебя и чувство юмора прорезалось. Это подозрительно.
Она застегнула на нем ремень и осторожно просунула правую руку в рукав свитера. Данилов морщился и пыхтел.
– Спать будешь в нем, – велела Марта, – снять мы его не сможем.
Сигарету ему она тоже зажгла сама.
– Теперь ты сиди и думай, а я буду тебя кормить.
Думать Данилову не хотелось. Раненая рука начинала потихоньку наливаться болью, и он знал, что, когда боль нальется до краев, он не сможет ни сидеть, ни лежать, и поэтому все тянул и тянул эти мгновения, почти без боли и почти без мыслей, и смотрел на Марту, и курил, и ждал еды, хотя есть ему не хотелось, но в ожидании была какая-то домашняя мирная прелесть, свидетельство того, что у него теперь – семья, Марта и малыш, маленький, лысый, мягкий мышонок, сидящий у нее внутри, и он станет любить его так, как ему всю жизнь хотелось, чтобы любили его самого, и никто не сможет ему помешать. Даже его «черный человек».
– А что ты писал в своем блокноте? – вдруг спросила Марта. – По-моему, ведь ничего особенного. Только какие-то фамилии.
– Я перечислял фамилии тех, кто мог быть замешан.
– Ну и что? Разве это так важно, что из-за этого можно убить человека?
– Он не собирался убивать, – сказал Данилов, – он хотел забрать блокнот, а Сашка попался ему под руку.
– Откуда он знал, что блокнот у тебя на работе?
Данилов пожал плечами.
– Не знаю.
– Откуда он вообще знал про блокнот?
– Не знаю.
– Может, у него подзорная труба и он за тобой в нее все время подсматривает?
– Не знаю.
– Да что такое! О чем ни спросишь, ничего не знаешь. Вот твое мясо. Подожди, я тебе сейчас его порежу.
– Спасибо, – сказал Данилов.
– А на дороге? – спросила Марта, – Он вправду хотел нас убить?
– Ну конечно.
– Нас обоих?
Данилов посмотрел на нее. У нее был спокойный, почти безмятежный голос, который насторожил его.
– Я думаю, он не знал, что ты будешь со мной. Вернее, он был совершенно уверен, что я буду один. Он позвонил мне и сказал, что горит дом. Я должен был кинуться его спасать, что я и сделал. Ты оказалась со мной совершенно случайно. Конечно, я поехал бы один. Но ты спасла мне жизнь. Правда.
– Он собирался тебя застрелить?
Данилов опять на нее посмотрел. Она жевала мясо и выглядела заинтересованной.
– Возможно. Или загнать обратно в машину, а потом в карьер. Проделать на «Фольксвагене» такую штуку, что ты проделала на своей «Ниве», невозможно. Он не ожидал, что ты… победишь его.
– То есть сегодня вечером ты должен был погибнуть в неизвестном карьере в лесу, – подвела итог Марта, – тебя могли проискать сколько угодно. Даже если бы нашли, ничего понять было бы нельзя: машина сгорела, тело тоже.
– Поэтому и блокнот ему понадобился так срочно. Он был уверен, что сегодня убьет меня, а в блокноте какая-то запись его беспокоила.
– Надо было тебе писать под копирку. Тогда мы бы сейчас узнали, в чем дело. Жаль, что у тебя нет привычки писать под копирку.
– Марта, – сказал Данилов встревоженный ее тоном, – все обойдется. Я знаю совершенно точно.
– Ничего не обойдется! – крикнула она, и глаза у нее налились слезами. – Нас сегодня чуть не убили! Если бы ты был там один, ты ничего не смог бы с простреленной рукой! Он же… он даже не просто собирается тебя убить, он издевается над тобой, потешается, Данилов! Ему любопытно. Он наблюдает, что ты будешь делать, куда поползешь, в какую щель забьешься, если тебе, например, прострелить руку. Или ногу. А мы даже приблизительно не можем себе представить, кто это!
– Капитан Патрикеев нашел очки.
– Какой капитан Патрикеев? Какие очки?
– Очки мои, а капитан из милиции. В луже Сашкиной крови сверху лежали очки. Мои. Помнишь, мы с тобой покупали?
– Помню, – сказала Марта быстро, – конечно, помню.
