Томми неожиданно замолчала. Ее лицо выражало гнев и отчаяние. Мэй Ли горько плакала. Большие сверкающие слезинки катились по щекам и падали на зеленое платье, впитывались в ткань, отчего она становилась похожей на блестящий старый тент.
— Томми, он теперь совершенно не интересуется мной…
— Не может быть, Мэй.
— Это все жена майора Келлера. Он… он влюблен в нее. — Расширенные, полные страха глаза Мэй смотрели на Томми с отчаянной надеждой. — Что мне делать, Томми?
— Ничего страшного в этом нет, — ответила Томми, — она заигрывает со всеми мужчинами.
— На вечере, две недели назад, она танцевала с ним.
— О, дорогая, он должен танцевать с ней, и Сэм тоже, это не что иное, как служебная обязанность.
— Да, но он танцевал не так, как все… Джек прижимался к ней…
— Но ведь Ирен Келлер… Ха, мы знаем, какая она.
— Он влюблен в нее. Влюблен по уши…
— Нет, нет дорогая. — Томми поднялась со стула, подошла к Мэй и нежно обняла ее. — Вам просто нездоровится из-за беременности, и вы воспринимаете все в преувеличенном и искаженном виде. Джек хороший человек, он просто взвинчен в связи с назначением нового командира батальона. Сэм тоже взвинчен и расстроен. У них не выходит это из головы. Вчера вечером Джек говорил мне, какой хорошей опорой вы были для него в прошедшем году… — Ласково поглаживая ее по спине, Томми думала: «Боже, прости мне эту ложь во имя доброго дела». — Идите домой, Мэй, и попробуйте заснуть, вам будет лучше. Я посмотрю за Расти.
— О нет, это не честно.
— Почему же не честно? Все очень хорошо. Я разбужу вас в одиннадцать тридцать. Договорились?
— Спасибо, Томми. Вот уж совсем не думала, что так раскисну. — Мэй Ли с трудом поднялась на ноги и заковыляла вокруг веранды к своему домику, стоявшему по соседству.
Главное — быть все время занятым чем-нибудь. Займи голову, не можешь занять голову — займи руки. Томми сошла с веранды, переменила Допил штанишки, надела ему на головку панамку от солнца, которую он тотчас же сбросил. У пожарной машинки, которой забавлялся Расти, потерялась чека из задней оси а колеса соскакивали. Томми взяла шпильку для волос, вставила ее в отверстие в осп и загнула назад, так, чтобы она удерживала колесо, по крайней мере до тех пор, пока вернется Джек и починит игрушку как следует. Потом Томми закончила штопку, снова уселась на веранде и начала шить новое покрывало на кушетку. Жара стала более ощутимой, со стороны Мексики с неослабевающей силой дул сухой ветер. Стрелки часов медленно продвигались к полудню. Прозвучали звуки горна; на плацу занималось какое-то подразделение солдат, оттуда доносились приглушенные расстоянием голоса, растянутые предварительные и отрывистые исполнительные команды: «Отделение, в две шеренги… становись! Отделение, в колонне по два, шагом… марш!»
Томми поймала себя на том, что она вот уже несколько минут смотрит на бескрайние просторы пустыни в вопросительном недоумении. Как она оказалась здесь? Что заставило ее вернуться в тот же самый мир, в котором она выросла? Почему она не вышла замуж за археолога, за какого-нибудь раджу или за такого бизнесмена, как ее дядя Эдгар? Ах да, любовь: ты влюбляешься в человека и не расстаешься с ним всю жизнь. Но почему ей вздумалось влюбиться в Печального Сэма Дэмона? Может быть, это воля всевышнего, которой мы должны слепо подчиняться? Доктор Тервиллигер в форту Харди говорил, что любовь — это не что иное, как судьба человека-животного: мы не сворачиваем с проторенного пути, повторяем действия себе подобных, хорошие и плохие, глупейшие действия и повадки наших предков с волосатыми лицами и красными обнаженными ягодицами. Мы сами выбираем себе яд. Не является ли жизнь медленным эллиптическим движением назад, к своим же первоисточникам? Неужели каденции барабана и горна так глубоко проникли в ее душу, что от них никак и никогда не избавишься?
