«
Бен изумительно действует на свой полк. Стоит на капоте джипа, на голове измятая полевая фуражка с козырьком, задранным вверх: „Так что вот, на случай, если кто-нибудь сомневается, знайте: это тот самый полк, который впервые за всю историю японской империи захватил ее участок земли. Мы взяли первый участок и захватим самый последний“. Приглушенный шум голосов, сомневающихся, не знающих, принять ли все за чистую монету. Бен — руки на бедрах — наблюдает за ними. „Ну, ладно. Теперь вот что: кто, по-вашему, выиграет эту войну?“ „Мы…“ — раздаются отдельные голоса. „Неправильно! — сердито обрывает их. — Затурканные рядовые, на все руки мастера, вот кто выиграет эту войну! — Громовой хохот. — С некоторой помощью сержантов…“ Снова хохот. Теперь контакт с ними установлен. Размахивает моей старой винтовкой, которую я оставил ему, когда он принимал полк. „Так вот, имейте в виду: во время высадки я буду на берегу вместе с вами и возьму с собой эту винтовку. Я стащил ее у генерала Дэмона после того, как на него навесили столько чипов, что ему больше неудобно показываться с ней. На берегу во время высадки будет — чертовски шумно, и вы знаете и я знаю, что япошки будут выбивать первыми офицеров, поэтому я постараюсь внешне не отличаться от вас…“ Снова громовой хохот. Просто не узнаю старый потрепанный семьдесят седьмой: колотят друг друга по спинам, подбрасывают каски в воздух.
Отличная речь. Я такой никогда не произнес бы. Грубоватая, сдобренная непристойностями. Сплачивающая солдат из пополнения и ветеранов или, скорее, формально закрепляющая их сплочение, потому что их уже сплотили изнурительные марши и полевые тактические учения.
Для Бена в жизни все ясно и непосредственно: пожрать, выпить, подраться с кем-нибудь, переспать с женщиной. Никаких колебаний, никаких сомнений. Таким следовало быть и мне. Но я никогда не смогу. Такие юные, напряженные и доверчивые лица солдат. Если бы я залез наверх и начал шутить с ними, как Бен, скорее всего я не выдержал бы и сорвался. Я принимаю все слишком близко к сердцу. Сказал Макартуру, что остался бы со своими солдатами на Батаане, потом поцеловал Джойс, потом накричал на Хейли за его наплевательское отношение к составлению плана боя, а теперь терзаюсь из-за всего этого. Мне не следует быть таким. Хороший командир должен быть подобен человеку, успешно расправляющемуся с драчунами в баре: даст одному в зубы, вовремя подхватит стул, чтобы сбить с ног какого-нибудь громилу с ножом, третьего швырнет в зеркало за стойкой; и все это — сохраняя внешнее спокойствие, подмигивая одним глазом своим друзьям, а второй держа открытым на всякий непредвиденный случай. Нет, Бен лучше умеет подойти к солдатам, чем я.
Позже пришел ко мне крайне возбужденный. „Ну, как они тебе нравятся, Сэм? Готовы к атаке?“ На его каске, на всех джипах и грузовиках накрашены по трафарету большие прямоугольные буквы ЧСД. Я спросил: „Что это за чертовщина?“ „Сэм, это означает: ‘Что схватил — держи’. Им необходим большой, бросающийся в глаза девиз. Разрыв между вновь прибывшими и стариками слишком велик“. „Но это можно прочесть и как ‘чокнутые сумасшедшие дураки’“, — возразил я. „Сэм, пусть они даже прочитают это как: ‘Черт собирается домой’, если им так хочется, но девиз им совершенно необходим“. Пулин чуть не упал, споткнувшись о растяжку палатки, когда заметил эти большие буквы. „Разве Крайслеру неизвестно, что Хилдебрандт получил из корпуса приказ относительно специальной маркировки? Кто он такой, черт бы его взял? Привилегированная личность? Отчаянный сорвиголова, которому все нипочем?“ „Вот именно, Дьюк, — поддакнул я, — точно, как вы“. Бросил на меня сердитый взгляд: „Черт возьми, а вы колючий“. „Генерал, он творит чудеса с полком, вы не можете не признать этого“. — „Но японцы узнают, какая часть действует против них“. — „Дьюк, японцам известно, в котором часу вы принимали пищу вчера вечером“. В конце концов уговорил его оставить все как есть.
Беспокоюсь о Томми. Кажется, перестал понимать ее. Письмо от нее странное, вызывает беспокойство: мечется в нем от обыденных фактических наблюдений к диким эмоциональным вспышкам, как будто ее рассудок помутился. Вся ее былая ненависть к военной службе заклокотала снова, и все из-за Донни. Ей совершенно необходим главный виновник, а я здесь. Справедливо ли это? Пожалуй, нет».
