Дорогие читатели. Хочу поблагодарить всех неравнодушных к истории нашей бедовой Дианы. Я вместе с вами переживаю. Спасибо!
Я не выбираю дорогу, она прокладывается сама. В том направлении, которое я знаю, которое зашито на подкорке — домой.
Я осознаю это, когда мимо начинают проноситься хорошо знакомые улицы, дома, деревья, и все это зашорено дымкой, пеленой, через которую я смотрю на дорогу.
Мои слезы горячие и злые. Такие злые, что прожигают щеки.
Я даже не понимаю, как умудрилась не заблудиться и вернуться на знакомое шоссе. Я просто втыкаюсь взглядом в ворота родного дома, жму по тормозам так, что меня бросает вперед, потом назад.
Становится так тихо, что я слышу свое дыхание. Скрежет ворот, когда их открываю. Они отъезжают, и я вижу крыльцо, подстриженные как под линейку кусты сбоку: двор своего дома.
Дома, где так хочу укрыться.
Вкусные запахи еды внутри застревают у меня в носу, в горле. Меня почти выворачивает. Я оставляю чехол с платьем матери на банкетке и несусь к лестнице, не оповещая о своем возвращении.
Быстро, чтобы не столкнуться с ней, с матерью.
А потом я ныряю под душ. Мочу волосы, уничтожаю свой макияж, подожженная лишь одним единственным вопросом — почему?
Почему ОНА терпит все это?!
Почему? Почему? Почему?!
Почему позволяет?!
Я снова ее ненавижу, а в следующую минуту от этой ненависти слабею. Она жрет меня изнутри, делая слабой, потому что я не хочу ненавидеть!
Я не хочу этого дня, этого праздника.
Я не хотела его, потом хотела. Я его
Я хочу перестать слышать заполнившие дом запахи. Видеть свою родню — о, нет! И я отодвигаю эти свои желания, потому что именно сегодня… не могу ей отказать…
Матери.
Я не могу просто растоптать ее день. Я
И хоть я колочусь, не способная связать двух внятных слов, не способная смотреть кому-нибудь в глаза, я сушу волосы, привожу себя в порядок, будто вода могла смыть с моей щеки отпечаток отцовской ладони.
Стол идеально сервирован, мать часть этой обстановки — у нее отличный вкус на посуду, на салфетки, на чайные сервизы, на одежду. Она идеальное продолжение обстановки, и ее не смущает моя молчаливость. Не смущает то, какие деревянные у меня руки, когда она вкладывает в них поднос с канапе, прося:
— Отнеси на стол. Поставь между подсвечниками…
Она суетится, заглядывает в духовку.
На ней черное платье до колен с белым воротничком, волосы собраны в пучок.
Она на разу в жизни не интересовалась тем, какое у меня настроение. Все ее мысли всегда кружат вокруг отца, словно она разбирает их отношения на молекулы и думает, думает, думает.
Впервые в жизни я хочу спросить — о чем?!
— Диана! Не путайся под ногами! — шикает она, немного раздраженная.
Я срываюсь с места, к которому приросла, и иду в столовую.
Уже почти шесть. Уже. Шесть. Но отца дома нет.
Я буду счастлива, если он нарушит обещание. Если не придет. Сочинит свою ложь, и я увижу пустой стул за столом, где еще два часа назад так хотела отца
Когда в ворота звонят, я выставляю на стол ледяную бутылку шампанского.
Во дворе белая машина — это не Осадчий. Он пять минут назад выехал из своей квартиры, сбросил об этом сообщение.
Это Лёва и его родители.
Брат моей матери, Дмитрий Курбатов, — адвокат, у него своя практика. В нашей семье его принято называть Димой. Так его называют все, и я в том числе.
Мой кузен пойдет по его стопам. Мой дядя позитивный, его супруга — еще позитивнее. С ними мне легко, и я знаю их с самого детства. И я хотела их видеть еще каких-то долбанных четыре часа назад…
— Диана! — обращается ко мне Ольга. — Держи подарок…
Она обнимает меня и целует в щеку.
В нашей семье такие жесты не приняты, может поэтому Ольга всегда ассоциировалась у меня с вот такими нежными объятиями. Она вручает мне бумажный пакет.
— Там всякие девчачьи плюшки… — поясняет она. — SPА-набор…
— Спасибо…
— Оксана, привет… — обращается Ольга к матери. — А Володя где?
— Едет… — отмахивается она.
Я присматриваюсь к ее лицу, пытаясь понять, что в действительности мать думает о его отсутствии. Что об этом знает. И ничего не могу понять, ведь мои мысли вращаются каруселью, и я изо всех сил стараюсь держать на лице улыбку, но это так сложно, что в горле то и дело тесно.
— Привет… — Лёва стискивает меня. — Поздравляю.
Я деревянная в его объятиях, но он вряд ли это поймет. Он не тот человек, который способен оценить язык моего тела. Тот, кто на это способен, звонит в ворота, когда Дима разливает по бокалам шампанское.
Я забираю у него свой бокал, зная, что за этим столом не смогу проглотить ничего. Мой желудок превратился в сжатый кулак, его не отпускает.
Осадчий появляется на пороге дома с огромным букетом цветом. О — огромным.