Поверх белой футболки на нем рубашка с пальмами, голубые джинсы слегка подвернуты внизу. И он не надел свои линзы, поэтому сейчас он в очках с тонкой роговой оправой.
Данияр смотрит на меня из-под стекол, и я чувствую, что сегодня все через задницу не у меня одной.
Осадчий серьезен, в движениях резок. Он спешил, я знаю. Все делал впопыхах. Но он серьезен не поэтому. Я не знаю, почему. Я эгоистично думаю лишь о себе, о том, как заставить себя дышать, глядя в его глаза после почти трехдневной разлуки.
Я чувствую. Снова. Так много всего. И до боли кусаю изнутри щеку, переводя взгляд с лица Данияра на цветы…
Я делаю шаг, забираю у него букет. Дан прижимается губами к моему виску, твердо говоря:
— Поздравляю. Ты умница.
Его пальцы слегка сжимают мой локоть, мы стоим вот так, в сантиметре друг от друга. Я, он и его цветы.
— Ты вообще спал? — спрашиваю я.
— Да. Пару часов.
— Может, тебе постелить… — я мотаю головой в сторону лестницы на второй этаж.
— Лучше накормить, — сообщает Осадчий.
Раньше мы коснулись бы губами, встреться вот так. Губами, телами. А теперь касаемся с проклятой осторожностью, будто каждое прикосновение что-то значит. Даже самое маленькое значит больше, чем язык Осадчего у меня во рту, чем его член у меня в ладони. Даже самое маленькое прикосновение сбивает мое дыхание, теперь они все особенные. И его взгляд — стальная твердость, за ней его неозвученные мысли, которых я боюсь.
Дан устраивается за столом, пока я занимаюсь цветами. Жмет руку Диме, хлопает по плечу Лёву. Я наблюдаю за Осадчим через распахнутые двери, соединяющие кухню со столовой. Ловлю его взгляд через плечо.
Я чуть ли не роняю вазу в раковину, когда под напором сквозняка из-за открытых повсюду окон с грохотом хлопает входная дверь.
— Володя пришел… — встрепенувшись, объявляет мать.
Сердце ударят о ребра. По шее поднимается краска.
Лучше бы он не приходил. Лучше бы его здесь не было!
Я вожусь с цветами долго и упорно. Слышу в столовой голос, который сейчас ненавижу. Приветствия, дежурные фразы, которые Дима разбавляется своим весельем. Я слышу голос Осадчего. Откашлявшись, он говорит:
— Добрый вечер…
— Диана… — зовет меня мать.
Это неизбежно.
У меня во лбу появился третий глаз. Он смотрит на происходящие так, как никогда раньше я не смотрела, — по-настоящему: на моего отца, восседающего во главе стола с невозмутимым видом; на мать, которая принимает его опоздание и двухдневное отсутствие. И сколько таких вечеров, дней у нас было?! Сотни?!
Я поднимаю взгляд, встречаясь с отцом глазами. Его взгляд демонстрирует предупреждение, оно совершенно ни к чему. Я никогда… никогда не выносила “сор из избы”. Это зашито в меня с долбаным материнским молоком! Но это не значит, что я могу сдержать эмоции, когда смотрю на отца через стол.
Его лицо становится суровым. Знакомая суровость. С детства она заставляла трепетать, поджимать хвост. Уважать. А теперь с меня магия этого взгляда соскальзывает, я вижу лишь человека с гребаной кучей недостатков.
И я жду, что может быть он хочет передо мной извиниться?
За то, что у нашей семьи никогда не было совместного отдыха, за то, что отец никогда не проводил со мной время. И с Ильей не проводил. За то, что увидела сегодня. Теперь, когда мне двадцать, может быть он объяснится за то, что никогда нас не любил?!
И я смотрю на него с этим зарядом в глазах, не скрывая.
Мы с Данияром соприкасаемся бедрами под столом, потому что Осадчий сидит, широко разведя колени. Все это время он вел вежливую беседу с Олей. Она его обожает.
— Почему ты не хочешь сделать коррекцию зрения? — интересуется она.
— Сразу, как схожу к зубному… — отзывается Дан.
— Боишься?
— Как школьник.
Оля смеется.
— Мужчины… — кивает она. — Дима тоже врачей боится. А мальчику уже сорок три годика…
Отец встает со стула и поднимает бокал.
— Я не оратор… — заученно произносит он.
Лицо Димы становится серьезным. С моим отцом он всегда на небольшой дистанции, мой третий глаз и на это тоже смотрит по-новому.
Я беру бокал. Данияр вертит в ладони стакан сока. Моя мать тоже пьет сок. Она часто делает так перед гостями, зато потом…
— Ну что ж, — объявляет Владимир Леденев. — Большому кораблю, большое плавание…
Я делаю микроскопический глоток из бокала. Ими и давлюсь, пока мы едим. Осадчий голодный настолько, что не успевает пережевывать еду. Когда он ел в последний раз?!
Он запивает все, что успел проглотить соком, встает, беря себе слово.
Я замираю внутри, подняв на него взгляд.
Дан смотрит только на меня, за столом становится тихо.
— За тебя, — говорит Осадчий. — Это твой день. Ты заслужила. Я тебе сделаю любой подарок, какой захочешь.
— Ого, — скалится Лёва. — Вот это заявка.
— Тс-с-с… — одергивает его Оля.
Глядя мне в глаза, Дан повторяет:
— Все, что захочешь.
Я сглатываю слюну. Чтоб он провалился! Меня обволакивает его словами. Я сиплым голосом говорю:
— Ты и так делаешь все, что я захочу…
Мои гости смеются.
Осадчий тоже улыбается, но твердо, словно с железобетонным спокойствием принимает озвученный мной факт. Без веселья, а с чертовой твердостью во взгляде.
— Влюбился, — произносит Данияр.