К этому моменту я словно невзначай, понемногу расспросила Розу и выяснила, что то, что говорила про деревню тетка, было правдой – нас на многие и многие километры окружали леса и болота, единственная дорога вела в соседнюю, почти такую же глухую, деревню. Выбраться отсюда пешком было невозможно. Оставалось только ждать. Но чего?
В школе все складывалось неплохо. Учителя иногда задавали вопросы, и мне удавалось удачно ответить. При этом я больше не старалась блеснуть, не поднимала руку. Особенно легко мне было на уроке русского. Что интересно: не все мои новые одноклассники хорошо говорили на чистом русском языке. Меня это тогда очень удивило.
В школе преподавали на белорусском и русском, а на переменах звучала смесь и того, и другого – сейчас ее стали называть трасянкой. Впрочем, трасянку, в отличие от чистого белорусского, я научилась понимать довольно быстро.
Скоро мне стало ясно, что самые умные в классе – Леша, Паша и Гражина. Но из них только Паша и Гражина планировали учиться дальше, в Борисове. Паша собирался в педагогический в Минск – денег обещала дать городская родня, они же и жить к себе пускали. Роза рассказала, что он хотел вообще-то в медицинский, но мать с директором школы посоветовалась и отговорила, если не сказать, запретила: побоялась, что не справится с учебой, не сможет закончить.
Гражина Криводубская, как я говорила, целилась в сельскохозяйственную академию по стопам отца. Одноклассники подшучивали: папаша-агроном теплое место готовит. Так, скорее всего, и случилось бы, если бы не война.
Леша, по слухам, мечтал о Белорусском технологическом университете, голова у него здорово в плане точных наук варила. Оле с Симой светило только ФЗО. Они давно б после седьмого класса ушли, да родители не отпустили. «Пестили» – как выразилась тетка.
У Оли Дзюбы никогда ни знаний, ни амбиций ни на что другое и не было – она, как я поняла, хотела замуж, и желательно за Владека. А Сима был просто легкомысленным. Ему было все равно – ФЗО не ФЗО – лишь бы компания подобралась веселая. Роза же изначально собиралась в ремесленное училище – на гособеспечение, но тоже осталась в деревне на несколько лишних лет – мать сильно болела. Владек Лобановский видел себя будущим железнодорожником – деревню он ненавидел, мечтал вырваться и не скрывал этого. Такими были мои новые одноклассники. Впрочем, их жизни сложились совсем иначе, чем они планировали. Я напишу о каждом из них.
В понедельник на перемене ко мне подошла троица. Все это время они посматривали в мою сторону, но ни разу после первого дня так и не заговорили со мной. Владек поправил свою рыжую шевелюру, засунул руки в карманы, осклабился и спросил:
– А что это ты, Трофимова, не пришла на танцы в субботу?
– Какие еще танцы?
– Так в клубе. Мы все туда ходим.
– Кроме Розки, конечно. Аксельрод – не самая подходящая фамилия для танцев, – заржал Сима.
– А Фишман – подходящая? – парировала Розка, которая слушала наш разговор.
– Хорошенькое дело! Ты много не болтай, а то я тебе! – Сима замахнулся на Розу, но Паша его оттолкнул:
– Да брось! Чего уж…
– Так придешь, Трофимова? – снова спросил Владек.
Роза не унималась:
– А ты ждешь уже? Приготовился?
– Тебя не спросили, Аксельрод, – огрызнулся Владек.
Роза снова вскинулась что-то такое сказать, но Паша миролюбиво вмешался:
– Ты, Розка, не лезь.
– Посмотрим, – уклончиво ответила я. Как-то не думалось мне о развлечениях. Я тосковала по дому, по маме, по отцу. Корила себя за глупость, из-за которой сама же пострадала. Было ли честным теперь ходить на танцы?
Леша, который шел мимо и услышал наш разговор, неожиданно вмешался:
– А вообще-то приходи, Трофимова. Нам новую пластинку привезли. «Рио-Рита» называется. Тебе понравится!
Я подумала: надо же – сорок первый год, мы в Москве давно ее слушаем, дома у меня уже есть эта пластинка, а здесь это новинка, и сказала, чтобы поддержать Лешу:
– А я ее знаю и очень люблю, между прочим. Хорошая песня.
Но Леша раздосадованно махнул рукой и пошел дальше:
– Конечно, кто бы сомневался? Любит она…
Меня разозлило, что все время раздражаю его, что бы ни сказала, и я выкрикнула так, чтобы Леша услышал:
– Может, мы и придем с Розой!
Но Роза неожиданно вскипела:
– Да не хожу я на ваши танцы, понимаете? – и в слезах выбежала из класса.
Я поспешила за ней.
– Роза! Роза! Ты чего?
Роза отмахнулась:
– Да ничего.
– Тебя не пускают, что ли? – осенило меня.
Роза остановилась:
– Если попрошу – пустят. Но вообще-то у нас шаббат – особый день. Отец не хочет, чтобы я ходила. Да и мать болеет.
– Я не знала. Никогда про такое не слышала.
– В Москве нет евреев?
Я вспомнила разговоры на кухне, слово «жиды», историю, что они добавляют в специальный хлеб, мацу, кровь христианских младенцев.
Отец, когда рассказывал это, делал страшное лицо и смеялся. Мне стало стыдно:
– Так ты еврейка?
– Ну да. А что такого?
– Нет… ничего… Конечно, у нас есть евреи. Но такие же, как все, ходят на танцы.
