– Ты не подумай неправильно, – продолжала Роза, – ничего такого мы не делаем. Так, иногда приходят мужчины помолиться. Дед раввином был. Вот и отец меня строго держит. Только ты никому не говори – это все тайна. Нельзя говорить, что мы верующие, – у нас могут быть очень большие неприятности.
Я удивилась:
– А у нас в семье – атеизм. Папа говорит, что никакого бога нет. Есть такая газета «Безбожник», папа выписывает. Может, твоим родителям ее почитать?
Но Роза еще больше меня обескуражила:
– Они русский не очень хорошо понимают – мы на идише дома говорим. А читать на русском вообще не умеют.
– Ты шутишь, наверное?
– Не шучу! – обиделась Роза. – Даже хотели отправить меня учиться в еврейскую школу в Борисов, но мать болела, нужна была помощь по хозяйству.
Я снова вспомнила про мацу и мне снова стало стыдно. Далась мне эта маца!
– У нас все хорошо говорят по-русски, я поэтому удивилась.
– Странно это, – продолжала Роза. – Вот мы с Симой – евреи, на идише дома говорим. А Владек и Гражина – поляки, дома по-польски разговаривают. Понимаешь? Говорим на языке предков – это же нормально? А русский нам не родной. Кстати, Паша и Леша хорошо учатся еще и потому, что они белорусы – им легче. Хотя Олю, пусть и белоруску, это не спасло… – с усмешкой добавила она.
– Так если Сима – тоже еврей, то почему ему на танцы можно, а тебе – нет?
– Потому что у него семья нерелигиозная. Родители атеисты. И потом он младший, последыш, взрослые дети разъехались кто куда. Вот Фира ему все и разрешает. Он и не учится толком, а все равно в ее глазах гений.
Роза засмеялась, я вслед за ней.
– Ты меня извини. Так чудно все мне у вас. Я просто не привыкла. И поэтому тебе могут запретить со мной дружить? Потому что я не еврейка?
– Ну… понимаешь… не в этом дело. Просто папа думает, что все городские – испорченные. Особенно не еврейки. Такой он человек. Допотопный. Но все-таки папа. Не хочу его расстраивать.
Я подумала: «А ведь прав ее папа. Не знает меня, не видел ни разу, а прав…»
Роза тем временем взяла меня за руку:
– А на танцы ты все-таки сходи. Леша там музыку ставит на патефоне. Он за это ответственный. Он вообще-то хороший в глубине души, а эти…
– Он тебе нравится?
Роза покраснела:
– Кто? Лешка-то? Он даже не еврей!
Мы расхохотались. Мне было хорошо с Розой – такой искренней, настоящей. Я была рада, что встретила ее. И не знала тогда, что Роза навсегда изменит мою жизнь.
Роза замолчала, посерьезнела:
– Вообще-то меня в Борисове жених ждет. Вернее, он в армии сейчас, а осенью вернется.
При этих словах я не заметила ни радости, ни кокетства. Еще школу не окончила, а уже жених. Вот это да! Хотя кто бы говорил – поймала я себя на мысли – после истории-то с Гумеровым.
– Чепуха! Как это? Жених?
– Да так.
– То есть ты оканчиваешь школу и тут же выходишь замуж?
– Ну… почти. Дождемся, когда мне восемнадцать исполнится, – и тогда.
– Не понимаю. Ты так сильно влюблена, что ли?
Я рассуждала уже как бывалая, опытная. Еще недавно больше всего на свете мечтала выскочить замуж, а сейчас уже осуждала новую подругу, готовая убеждать ее, что нечего там делать, замужем, надо сперва узнать человека. Мне стало стыдно.
– Ну… не знаю. Он хороший. Окончу ремесленное училище – вот и поженимся.
– Ты что же – выходишь замуж за незнакомого человека?
– Ну хватит, Нина. В книгах люди хотят чего-то нового, интересного, каких-то приключений. Броситься в жизнь сломя голову и не выходить из нее. Вот и ты такая. А мне этого не надо. Это плохо?
Роза замолчала. Я не могла понять ее и внутренне возмущалась: «Что за крепостное право в XX веке? Как такое может быть?» Это был другой, незнакомый мир, который мне только предстояло узнать.
После ужина я думала о сегодняшнем разговоре в школе. Мое положение, безвестность угнетали меня, но все же молодость взяла свое – мне стало очень интересно побывать на деревенских танцах. Как там танцуют? Подо что? Как одеваются? С другой стороны, это был еще один шаг навстречу деревенской жизни. Корила себя: ведь решила – ничто здесь меня не касается, я здесь временно. Но все равно это манило меня: веселье, танцы, внимание. Молодость – она такая. Легкомысленная.
Спросила тетку – знала, что после ужина она обычно пребывала в приподнятом настроении:
– Алеся Ахремовна, можно мне на танцы?
– Ты – на танцы? У клуб?
– Ну да. Что такого? Одноклассники вон ходят.
Тетка задумалась:
– Не знаю я, что ты у Москве утворила… Но просто так бы тебя отец не отправил… Знаешь – сидела б ты дома.
Слова тетки меня, конечно, задели. Ведь она была вообще-то права. Но и сдаваться мне не хотелось:
– И так я наказана – и что ж теперь, меня на танцы не пускать?
– Мало ли чаво еще утворишь? А мне отвечай, – возразила тетка.
– И так мне тут жизни нет. Хоть повеситься от тоски – никто не пожалеет.
Эта угроза, как я и рассчитывала, тетку испугала. Давно поняла, что она боялась за меня, пеклась, чтобы ничего не случилось. Тетка аж подпрыгнула на месте, но виду постаралась не подать, заговорила спокойно, миролюбиво:
– Что ж я, по-твоему, не разумею? Тоже молодая была, и я любила, и мяне любили.
– А что ж вы замуж не вышли?
