– Потому что все знают про ваши чувства с Лешей. Его реакция – лакмусовая бумажка, ты должна это понимать, – рассудил историк.
Я вспыхнула.
– Это ни для кого не секрет. – Он грустно усмехнулся: – В отряде видят, с каким настроением Леша ходит к тебе – как на свидание бежит. Сейчас хоть и война, люди напряжены, но такие вещи естественны. Все всё подмечают. Это ж люди. И во‐первых, если он сам случайно узнает, может натворить глупостей, а это недопустимо в военное время, ты должна это понимать. А во‐вторых, если на секунду предположить, что он узнает о нашем договоре и эту правду вдруг в чувствах или как-нибудь еще скажет – это может так или иначе дойти до Владека. Понимаешь?
– Но как?
Историк говорил так, что мне нечего было возразить:
– А вдруг кто-то из партизан попадется и не смолчит? Ни за кого нельзя ручаться, даже за себя. А вдруг кто-то какому-то родственнику из деревни доверится? Это запрещено, конечно, но люди есть люди. Я не могу гарантировать. Поэтому об этом разговоре должны знать только мы с тобой.
– Я… подумаю, – сказала я.
– Ты нам очень поможешь, Нина, – ответил историк. – Но если откажешься – я все пойму, моя девочка. В любом случае о нашем разговоре никто не узнает. Будет, как ты решишь.
Мы расстались, я отправилась домой прятать пистолет. Чувство, что я могу все закончить в любой момент, грело меня. А также мысль, что я могу быть полезной, отомстить не только за себя, но и за Розу, за ее родителей, за всех остальных. Речь шла уже не только о Владеке, а о фашистах.
Я решила, что нельзя просто жить, как никому не нужное животное, понимаешь? Это было очень важное решение, и я никогда не пожалела о нем.
Владек купился на мою мягкость и податливость. С каждым днем он все больше привязывался ко мне. Стал ласковым, словно всю жизнь только и ждал, чтобы обрушить на меня все накопленные чувства и свое одиночество. Мне даже стало жаль его, этого грозного с виду, но чувствительного в душе, обиженного всеми мальчика. Он начал носить подарки, угощения. Но главное – Владек стал рассказывать про их с отцом подвиги, где были, что делали, а иногда и про планы: «Не жди, Нинуся, – я завтра в Жортай. Немцы будут – важное дело». Я все писала. Оставляла записку под камнем в лесу, а оттуда ее забирал партизанский связной.
Леша пришел не сразу, может, через неделю. Он поверил, что все по-настоящему. Но я его не винила – все верили, забегали замолвить словечко перед Владеком. Даже моя тетка заговорила как-то про свадьбу, глупая, привечала Владека. И не обвинения Лешины были обидными, а то, что он не засомневался. Не захотел узнать правду, не попытался понять меня. Гордый, оскорбленный, он прибежал рассказать, как я обидела его, оказалась совсем не такой, как он ожидал. Падшей. Продалась за банку тушенки. Что мне с самого начала нельзя было верить, как и всем остальным. Что я предала его. И тогда же он сказал, что любил меня, но это уже в прошлом. В первый раз сказал о своей любви, когда она у него уже закончилась. Вот так бывает, Лиза. Поэтому если любишь – надо сразу говорить, не дожидаться подходящего момента. Я ведь уже так и не смогла раскрыться ему.
Леша наговорил мне гадостей и ушел. Я переживала, но понимала, что так было даже лучше – историк оказался прав. Я все приняла. Во многом потому, что и сама чувствовала вину и хотела наказать себя и за Гумерова, и за тот случай в амбаре, и даже за Розу.
А длилось все это, Лиза, аж до сорок третьего года. Сорок третьего года! Как я выжила – не знаю. Свет мне был не мил. Я совру, если скажу, что не жалела тогда о своем решении. Жалела, и не раз. Но каждый день просыпалась и говорила себе: «Я все равно увижу, как этот гад сдохнет». И дождалась.
Сейчас понаписали книг о том, что происходило в Белоруссии в сорок третьем, – я интересовалась, хотела лучше понять, что же произошло тогда, с чего все началось…
Уже известно все, архивы открыты: в районе озера Палик немцы провели операцию «Коттбус». Партизаны в то время полностью контролировали наш район, за исключением, может быть, нескольких деревень. И вот весной сорок третьего фашисты решили покончить с этим. Эту операцию я увидела изнутри, была там… Хочу рассказать тебе, Лиза, как это было: может быть, я последняя, кто остался в живых и еще помнит.
Но сперва скажу, что одной опасности мне все-таки удалось избежать: всех молодых девчонок собрали и в один день угнали в Германию летом сорок второго – списки Вацлав составлял. Гражина была первой в тех списках, а меня Владек оставил, конечно: я была нужна ему. И Олю про запас сохранил. К ней он тоже иногда захаживал по старой памяти, я это знала, но она была только рада в отличие от меня. Вот как устроена жизнь: один любит, а другой – нет. Жил бы он с Олей душа в душу, уж она наверняка была искренней в своих чувствах к Владеку, какой я никогда не могла стать.
