Два дня сидели мы с теткой в погребе, что вырыли еще в первые дни войны, боялись выйти. Время шло, питье и еда у нас закончились, мы стали спорить: что делать дальше? Но как тут выбрать? И так, и так страшно. Долго сомневались, убеждали друг друга то в одном, то в другом. В итоге тетка осталась в погребе, побоялась выходить. Сказала, что немцы постреляют и уйдут – никому мы не нужны. А я не могла больше сидеть и ждать в неизвестности, решилась бежать в лес – будь что будет. Была ночь. Недалеко от деревни, как раз рядом с высокой сосной, где я виделась с историком, встретила нескольких деревенских баб, которые собирались пробраться через лес и болото на остров. Взяли меня с собой – это и спасло, сама бы я никогда не добралась. Сразу предупредили идти след в след – иначе конец. Идти было не просто страшно – жутко, животный ужас охватывал меня: темная холодная вода, тростник, колышущаяся под ногами зыбь. Ноги вязли в жиже, но останавливаться было нельзя. Каждый шаг давался очень тяжело – только страх утонуть помогал двигаться вперед.
Когда мы добрались до острова, стало понемногу светать. Я осмотрелась. Люди, люди… И из нашей, и, наверное, из соседних деревень – много было незнакомых лиц. Женщины волновались, плакали: что будет?
Вдруг в утреннем зыбком тумане я увидела Розу. Я сперва не поверила, но все-таки это была она, моя Роза. Живая. Я позвала ее: «Роза!» Она обрадовалась, бросилась ко мне, мы обнялись, расцеловались. На руках она держала совсем маленького ребенка, младенца, закутанного в залатанное одеяло. Я удивилась:
– А это кто?
– Дочка моя, – улыбнулась Роза.
Мне очень хотелось обо всем расспросить Розу, как она здесь оказалась, как так получилось, что у нее появился ребенок, и кто его отец – человеческое любопытство неистребимо даже при таких обстоятельствах. Эти вопросы уже вертелись у меня на языке, как вдруг послышалось:
– Наш дом горит! – Какой-то паренек залез на сосну и кричал оттуда. Люди внизу заволновались, заговорили все разом: «Что там? Что там?» А паренек снова закричал:
– Все дома горят!
Плохо мне стало, безнадежность какая-то грудь сдавила. Успела ли тетка моя выбраться? Спаслась ли? Мужчины, женщины – все заголосили: у многих на той стороне болота оставались близкие. Мы все плакали и смотрели туда, где над деревьями уже показался дым. Никто не понимал, что нас ждет и что делать дальше.
Мы с Розой решили прокрасться по тропе, спрятаться в лесу, убедиться, что немцы ушли из деревни, и тогда пойти спасать мою тетку – мы были уверены, что она все еще прячется в погребе. Снова нужно было преодолеть узкую тропу через болото, но в этот раз мне было не так страшно – со мной была Роза.
Мы не понимали еще тогда, что нас там ждет. И я до сих пор жалею, что взяла Розу и ее ребенка с собой, не отговорила. Эта вина на мне, ведь все могло сложиться иначе.
Когда мы подошли к деревне, окончательно рассвело, наступило хмурое утро. Мы с Розой укрылись за деревьями. Деревня пылала, все дома были охвачены огнем, отовсюду шел сильный жар и тянуло гарью, но людей не было видно – улица пустовала. Я думала о тетке: удалось ли ей выбраться? Где она? Я предложила Розе остаться на месте, пока я пробираюсь к дому тетки.
Неожиданно на пригорке показались двое фашистов с автоматами. Они, словно прогуливаясь, шли от догорающего клуба, что-то возбужденно обсуждая. Мы замерли. Немцы добрались до конца улицы, свернули и пошли прямо на нас. Я, мне кажется, перестала дышать и боялась пошевелиться. Немцы, гогоча, прошли мимо, к колодцу. Не заметили нас. Один из них набрал воды и стал мыть руки прямо в ведре. Я стояла и думала: «Все будет хорошо, они сейчас уйдут, все будет хорошо». Но когда немцы уже собрались уходить, внезапно совсем рядом послышался какой-то вой, а потом и заливистый лай. Овчарка. Непонятно откуда взявшаяся собака подскочила, стала кружить вокруг нас, прыгать, лаять, показывая острые зубы, между которыми стекала слюна. Немцы обернулись на голос собаки, увидели нас, вскинули автоматы и стали кричать «партизайнен, партизайнен!». Я до сих пор не понимаю, почему немцы сразу не начали стрелять, ведь они легко могли это сделать. Не знаю… Мы прижались друг к другу, защищая девочку от собаки. Пока я растерянно соображала, что предпринять, Роза сунула ребенка мне в руки: «Держи!»
Собака не унималась. Бежать было бесполезно. Двое немцев, совсем молодых, в форме, припорошенной пеплом, сжимая в руках автоматы, приблизились и наконец взяли собаку на поводок.
– Партизайнен? – с надеждой спросил тот, который был постарше. Рыжий, с квадратной челюстью.
Я, насколько могла приветливо, замахала рукой:
– Найн, битте…
Но по мне и так было видно, что я никакой не партизайнен – легкое платье, сапоги, каким-то чудом удержавшиеся на ногах в этом болоте. И ребенок на руках. Немцы были явно разочарованы. Но Роза… Она стали рассматривать ее и вдруг затараторили.
– Юдэн? Вас юдэн? – стал спрашивать второй, очень худой, с длинным носом.
Я попыталась улыбнуться и снова замахала рукой:
– Найн. Нихт юдэн!
