Кэлвин тоже был на моих рисунках. Я изобразил его вечным странником, всегда в дороге, всегда в поисках. Он представился мне как мужчина средних лет, возможно, красивый, но точно с какой-то тайной. Любому, кто видел его впервые, должно становиться ясно, что это не обычный бродяга. На моём рисунке он шёл по дороге, одной из множества дорог, что видели его стоптанные сапоги с сумкой через плечо. Конечно, я нарисовал кожаный плащ и ковбойскую шляпу. Лицо его мне всё никак не удавалось, и я нарисовал его в тени, только ухмыляющийся рот с едва видимыми клыками, торчащими над нижней губой и живым блеском в глазах. Я не сомневаюсь, что в реальной жизни Кэлвин выглядел иначе, возможно, он был более пугающ и более реален, возможно, его подбородок был другой формы или плащ другого покроя. Это не имело значения. Главное, что Кэлвин на рисунке был таким, каким представлялся он мне со слов людей, кому не посчастливилось столкнуться с ним вживую.
Думаю, вы заметили, что я ничего не сказал о шаре. Его я тоже нарисовал. И, возможно, этот рисунок был лучшим из тех, что мне довелось нарисовать за всю свою жизнь. Но я всё равно редко доставал его. Этот рисунок пугал меня, и я никогда не держал его в доме, предпочитая коробку в старом гараже отца, которым никогда не пользовался. Чёрный, как кусок полированного угля, он, тем не менее, содержал в себе свет, яркую искорку колдовского сияния. Иногда я часами разглядывал этот рисунок, пытаясь вопреки своему желанию рассмотреть в шаре хотя бы что-то. И порой мне казалось, что я вижу в нём своё отражение, на меня смотрел я сам, как это бывает, когда смотришься в зеркало, но только в отличие от зеркала, тот второй я в шаре был чужим человеком. Сложно объяснить, это как будто был я и в то же время не я. Человек в шаре был только похож на меня, но его улыбка и особенно его взгляд были чужими, враждебными, жестокими. Иногда я думал, что все эти видения лишь игра моего слишком яркого воображения, но какая-то глубинная часть меня знала, что это не так. Все мои видения, так же, как шар, существующий где-то вне моего рисунка и путешествующий вместе с убийцей, были реальны так же, как и я сам. Мне думалось, что если я буду вглядываться в шар слишком долго, то я оставлю в нём свою сущность, самого себя, а меня заменит тот человек, обитающий внутри него. И пусть эти мысли были безумны, я убрал этот рисунок как можно дальше, спрятал от самого себя.
Больше всего меня пугало даже не то, что я видел в своём рисунке, – мне кажется, что каждый человек видит в шаре что-то своё, шар подсовывает ему видения, но по большей части они пугающе ужасны, – а то, что ты хочешь смотреть в него снова и снова. Если даже рисунок обладал такой силой, что тогда говорить о настоящем шаре? На какие ужасные вещи был способен он? Но что-то мне подсказывает, что когда-то очень давно, возможно, тысячи лет назад, он был прекрасен, он был одним из чудес, на которое люди шли смотреть со всего мира. Но однажды шар попал не в те руки и был опорочен, превратившись в монстра, питающегося людскими страхами и горем. И пусть он не утратил своего внешнего великолепия, внутри, там, где прячется самое главное, он стал другим.
Однажды я спросил у Денни, что он думает о шаре.
– Я не видел его, – ответил он. – Но все, кто столкнулся с ним, говорят, что ни разу в своей жизни не видели ничего прекраснее. Когда его свет падал на них, они чувствовали себя моложе, сильнее и умнее, но самое главное, они были счастливы.
Наши разговоры утомляли его, и он почти всегда, сколько я его видел, был бледен и измождён, но когда я предлагал сделать ему перерыв, он отказывался и говорил, что лежать совсем без дела ещё хуже. Однажды, за несколько месяцев до моего приезда, Денни пошёл на охоту и на него напал медведь, раненный кем-то из охотников. К тому моменту, когда Денни встретил медведя, тот уже обезумел от боли и сразу кинулся на него. Денни смог застрелить медведя, но тот успел подрать его, причём так сильно, что он едва выжил, и до конца своих дней был вынужден проводить лёжа на кровати.
– Я не могу ходить, – сказал мне Денни, когда я спросил его, что случилось. – Точнее, могу, но любое движение доставляет мне ужасную боль. Одно время я принимал обезболивающие, но так очень скоро я стал бы наркоманом. А что может быть хуже наркомана и калеки в одном лице?
Том и Адрианна ухаживали за Денни, Том топил в его хижине, когда выдавались холодные ночи, и покупал продукты и лекарства, а Адрианна меняла ему бельё. Том привозил разных врачей, среди которых были и знаменитые хирурги, но никто не оказался в силах вылечить Денни. Он был вынужден до конца своих дней провести лёжа на своей кровати.
– Это проклятие, – сказал мне Денни однажды вечером, когда мы, утомлённые долгой беседой, сидели возле открытого окна, через которое в комнату проникал свежий вечерний ветерок. – Все, кто был в ту злосчастную ночь в тюрьме, прокляты.