— А где ее сын?
— Его не стало. Умер от оспы в месяце магх.
Я расстроился, услышав ответ Нокчхеди. Должно быть, бедняжка от тоски по сыну ушла, куда глаза глядят.
— А Тулши где? — спросил я после некоторого молчания.
— Она здесь, вместе со мной. Дайте нам немного земли, господин. Мы оба уже слишком стары, чтобы работать на жатве. Когда Мончи была с нами, мы благодаря ей еще справлялись. Теперь я без нее как без рук.
Когда вечером я пришел в хижину Нокчхеди, Тулши вместе с детьми очищала зерна проса. Увидев меня, она заплакала, и я понял, что она тоже расстроена уходом Мончи.
— Это всё вина старика, господин, — сказала она. — Когда государственные служащие пришли сделать прививки, он подкупил их и не дал никому из нас привиться. Сказал, что после них заболеем оспой. Не прошло три дня, как сын Мончи заразился оспой и умер. От тоски по нему она как будто сошла с ума — ничего не ела, не пила, только плакала.
— А потом?
— Потом нас прогнали с правительственных полей. Сказали, мол, у вас умер от оспы ребенок, мы не позволим вам оставаться здесь. Еще до этого на Мончи положил глаз какой-то молодой раджпут. Она исчезла той же ночью, когда мы ушли оттуда. А утром того же дня, я видела, как тот раджпут крутится около нашей хижины. Это точно его работа, господин. В последнее время она постоянно говорила, что поедет посмотреть Калькутту. Я уже тогда знала, что-то непременно произойдет.
Я тоже вспомнил, что в прошлом году Мончи не раз выражала желание отправиться в Калькутту. Неудивительно, что хитрый раджпут, наобещав этой простой и наивной девушке поездку в Калькутту, обманом увез ее из дома.
Я знал, что подобные истории заканчивались тем, что местных девушек увозили на работу на чайных плантациях в Ассаме. Неужели Мончи было предначертано судьбой влачить одинокое и жестокое существование в горах Ассама вдалеке от дома и родных?
Я разозлился на старика Нокчхеди. Это он был корнем всех зол. Зачем он, старик, женился на молодой Мончи? Зачем подкупил правительственных служащих? Если и дам ему землю, то только ради пожилой Тулши и их детей.
Именно так я и поступил. Из главного управления пришло распоряжение о том, что участки в Нарха-Бойхар нужно поскорее сдать в аренду. Первым моим арендатором здесь стал Нокчхеди.
Земли в Нарха-Бойхар представляли собой непроходимые леса, и там только-только начали появляться первые хижины. Когда Нокчхеди впервые увидел этот лес, он пошел было на попятную: «Господин, да ведь там же даже среди бела дня может напасть тигр! А у меня маленькие дети».
Но я ясно дал понять, что, если ему что-то не нравится, он может попытать удачу в другом месте.
Нокчхеди не осталось ничего другого, кроме как согласиться на этот лесной участок.
С тех пор как Нокчхеди поселился здесь, я ни разу не навещал его. Но однажды вечером, возвращаясь в контору через Нарха-Бойхар, я увидел посреди лесной чащи небольшой расчищенный участок и пару небольших хижин из сахарного тростника рядом. В одной из них горел свет.
Не знал, что они принадлежат Нокчхеди. Услышав стук копыт лошади, из хижины вышла пожилая женщина — это была Тулши.
— Вы решили взять этот участок? Где Нокчхеди? — спросил я.
Тулши была взволнована, увидев меня. Она суетливо расстелила набитую соломой циновку со словами:
— Садитесь, господин. Отдохните немного. Он вместе со старшим сыном ушел в Лобтулию купить в лавке масло и соль.
— Ты осталась одна в этом лесу?
— Мы уже привыкшие. Разве могут бедняки вроде нас бояться? Мне не пришлось бы оставаться одной, но судьба — злодейка: пока Мончи была рядом, никакие леса были мне не страшны. Какой смелой и отважной она была, господин!
Тулши любила молодую жену своего мужа. Понимала она и то, что бенгальскому бабу будет в радость услышать о Мончи.
Ее дочь, Шуро́тия, обратилась ко мне:
— Господин, мы приютили детеныша нильгау, не хотите посмотреть? Однажды вечером он стоял в лесу за нашей хижиной и шуршал сухой листвой. Мы с Чхо́нией принесли его домой. Славный малыш.
— Чем же вы его кормите?
— Только соломой от проса и молодыми листьями деревьев. Я приношу ему из леса листья хурмы.
— Ну покажите уже его господину, — сказала Тулши.
Шуротия, словно быстрая лань, тут же скрылась за хижиной. Вскоре оттуда донесся ее девичий крик: «О нет, детеныш сбежал! Ах, Чхония, туда… нет, сюда! Хватай скорее!» — командовала она сестре на хинди.
Наконец, вдоволь напрыгавшись и набегавшись, запыхавшиеся, но довольные сестры вошли в хижину с пойманным детенышем нильгау.
Чтобы я мог получше его разглядеть, Тулши подняла повыше горящий кусок бревна.
— Правда, хорошенький, господин? — спросила Шуротия. — Вчера ночью сюда приходил медведь, чтобы съесть его. Он забрался на дерево мадуки и ел цветы. Была уже глубокая ночь. Родители спали, а я всё слышала. После он спустился с дерева и встал прямо за нашей хижиной. Услышав его шаги, я прижала детеныша к груди и закрыла рукой его мордочку, чтобы он не издал ни звука, и так лежала всю ночь.
— Тебе не было страшно, Шуротия?