Тренировки отца, когда удавалось их застать, больше походили на всепоглощающую ярость огня. Любимая пика стремилась дотянуться до воображаемого противника из любого положения, пронзала и колола, выскальзывала и рассекала воздух, отпущенная на волю только затем, чтобы опять вернуться в хозяйские карающие руки. Отец, Джаретт, обычно разминался в полночь или до рассвета, в то время, когда волчатам полагалось спать, но иногда Мидиру удавалось подсторожить даже настоящее представление: когда в смертельно-шутливом бою сходились тяжелая башня и всепожирающее пламя.
Мидир еще в том своем возрасте мечтал схватиться с настоящим противником, чтобы использовать что-то из подсмотренного. Теперь он вырос, схватки давно перестали быть для него чем-то красивым, превратившись, за редким исключением, в рутину. Однако сейчас, краем глаза замечая завороженно глядящего на него Джареда, Мидир вспоминал и впервые за долгие века вкладывал в каждое движение позабытый артистизм, чтобы простая тренировка напоминала смертельно красивый танец, где плавные повороты сменялись неуловимо резкими движениями и неожиданными остановками. Нужно было лишь дать восстановившимся мышцам вспомнить старую науку, вколоченную сначала палками и железом, а потом столетиями тренировок.
Как Джаред ни пытался скрыть, он остался в восторге и явно возжелал научиться чему-то такому сам. Тень Мэрвина еще будто бы возвышалась над плечом племянника, поэтому на прямое приглашение к тренировкам он ответил отказом, впрочем, не окончательным. В Верхнем мире или в Нижнем, ши или человеческий ребенок, Джаред уже проявлял хорошие способности переговорщика. Поэтому Мидир ушел из его комнаты скорее обнадеженным, чем недовольным.
Дни потекли один за другим, отсчитанные клепсидрой, перелились из верхней чаши в нижнюю, капали секундами и сочились часами, а Мидир восстанавливал силы, тренировался, играл в фидхелл, благодарил Лейлу за гостеприимство и спал.
Спустя неделю Мидир решил, что он готов, и дал себе отдохнуть от души. Лейла всегда тщательно следила за его настроением и оставалась лишь тогда, когда ощущала его желание. Впрочем, Лугнасад у них продолжался почти каждую ночь, Мидир не уставал шептать рыжеволосой прелестнице не только о ее красоте, но и о том, как он ценит ее помощь и доброту. Лейла, чувственная, нежная, добрая, вновь и вновь дарила себя, залечивая раны Мидира — как телесные, так и душевные. А что иногда шептала «Фелан», так это волчьего короля, признаться, только радовало. Пламя страсти освещало ночи, Мидир был изобретателен и пылок, обласканная и очень счастливая Лейла сверкала глазами, Джаред делал вид, будто ничего не замечает, Тикки все больше злилась…
Мидир видел этот пылающий костер, но, признаться, не догадывался, во что он может вылиться.
Проснулся Мидир оттого, что его целовали. Неопытно, но старательно. Незнакомая рука скользнула под одежду, девичья, едва обозначившаяся грудь терлась о его тело. Заснул он не так давно, Лейла все поняла без слов и не приходила, не нарушала покой отдыхающего накануне сражения воина, мужчины и волка.
— Тикки! — яростно схватил девчонку за руку.
— Не отталкивай меня, фейри! — сумасшедшим шепотом зачастила Тикки. Глаза светились в полутьме, распущенные темно-рыжие волосы ковром закрывали весь мир. — Ты не можешь меня оттолкнуть! Разве ты не видишь, что именно я нужна тебе, фейри!
Во-первых, ее ошибкой было то, что она назвала Мидира «фейри». Во-вторых, для близости нужно обоюдное стремление двоих. Пусть Тикки выглядела вполне созревшей и жаждала его, у Мидира не было никакого желания общаться с малолеткой ни словами, ни жестами, ни делами. В-третьих, он вполне осознавал, что стояло за этой горячностью, страстью и просьбой.
— Ты сам говорил, женщин бить нельзя! Я стану женщиной, и можешь бить меня — я не обижусь!
От хода мысли этой малолетней интриганки Мидир на миг остолбенел: перевернула его слова она знатно! Вертихвостка, опять поняв даже его молчание в нужную для себя сторону, прижалась еще сильнее.
— Я не хочу тебя, Тикки, — Мидир вскочил, сбрасывая с себя полураздетую прилипчивую девчонку. — И я не взял бы тебя в Нижний и не поделился силой, даже если бы ты отдала мне свою невинность. Ты бы лучше сначала изучила законы фейри, а потом навязывалась. Выйди отсюда, сделай благое дело и соблюдай вид, что ты не заходила.
— Ты пожалеешь, — прошипела Тикки, зло сверкая глазами и сжимая кулаки. — Ты очень пожалеешь!
— Вон отсюда!
Мидир в который раз действительно пожалел, что пообещал племяннику не вредить этой девчонке. Поэтому пренебрег новыми угрозами, молча вышвырнул ее в коридор, притворил магически дверь и улегся досыпать.
Птицы чирикали за окном, утреннее солнце расчерчивало дорогие янтарные руны, уложенные когда-то по настоянию Мидира, а по-осеннему золотые листья ольхи шевелились без ветра под белесо-голубым небом.
Что-то было вновь не так — знакомая магия колыхала воздух Верхнего мира.
— Дядя, — тихо позвал Джаред из коридора.
— Да какой я тебе дядя, ребенок?
