Хорошо, пусть так. Хотя он вполне мог идти именно за Колычевой, потому что уже знал ее. Ну, пусть даже просто видел раньше и следил за ней. Тогда как же сюда вписывается Ремизова? Ведь Валевский знал ее почти год, даже бросил ради нее беременную невесту. А если так: он встречает Ремизову, которая так похожа на его старую любовь, окончательно теряет голову, всячески ее преследует, бесится, убивает девушку, похожую на нее и на Литвинову, будто мстит им обеим. А потом убивает и саму Ремизову. В этом что-то есть… Максим ему повестку послал, посмотрим.
Что там дальше? Второй звонок — некоего забывчивого товарища… Трудно сказать, имеет ли он отношение к делу. Стоп! Валевскому сказали, что Юлия уволилась. А не мог ли он таким способом проверить, правда ли это? Предположим, она никогда не приглашала его к себе, и он не знает ее домашний адрес, только место работы. Позвонил сам, изменив голос, или попросил кого-нибудь. Возьмем на заметку. Кроме того, это мог быть и «посторонний» маньяк, назовем его… ну, к примеру, Хирургом, который таким образом узнал ее имя и фамилию.
Следующий вопрос: куда и к кому Ремизова шла? Могла ли она поехать к клиенту? Так поздно? В журнале записи нет. Но ведь она могла просто ее не сделать. Тем не менее ни в одной квартире подъезда ее не ждали и вообще не знали.
А могли ее туда заманить, чтобы убить? Запросто. Кто-то — Валевский или Хирург — под видом клиента мог позвонить ей и назначить встречу. А потом забрать блокнот с адресом. Получается, что убийца должен жить в этом доме? Да нет, не обязательно. Он мог пригласить ее в любой дом, который знает. Убил бы, наверно, тоже в лифте, но, поскольку лифт не работал, пошел за ней на лестницу.
А если все это бред? Если блокнот она просто потеряла или где-то оставила? И разговаривала перед уходом с работы не с клиентом? Может, кто-то из жильцов соврал по какой-то своей причине, что ее не знает? Или она просто ошиблась домом или подъездом?
Звякнул телефон, Иван снял трубку.
— Вань, ты еще сидишь? Зайди ко мне, — услышал он голос Боброва.
Подойдя к кабинету начальника, Иван услышал его оживленный голос. Просунув голову в дверь, он с удивлением обнаружил, что Бобров в кабинете один — сидит за своим столом и пьет чай с пряниками. Заметив на лице Ивана недоумение, он усмехнулся.
— Я, Ваня, иногда разговариваю сам с собой. Почему бы не пообщаться с умным и понимающим собеседником? Угощайся, — он кивнул на чайник и пакет.
— Да нет, спасибо, я уже кофе ведро выпил. А вот пряник — с удовольствием.
Иван впился зубами в свежий ароматный пряник и почувствовал, что желудок просто стонет: «Ну долго ты еще будешь надо мной издеваться?!»
— Рассказывай, — Бобров спрятался за чашку.
— Сейчас, Пал Петрович, вот только пряник еще один съем… Похоже, у нас одно такое дело раньше было, «глухарь» двухлетней давности. — Иван кратко изложил все, что удалось узнать и надумать.
— Маньяк, говоришь? — Бобров нахмурился. Вот паскудство!
— Стопроцентной уверенности пока нет, но другие версии уж больно шаткие. Скорее всего или Валевский — маньяк, или просто так маньяк.
— Просто так, просто так, дай мне денег на коньяк…
Павел Петрович задумчиво поглаживал лысину, которая согласно еще дореволюционной классификации, обнаруженной Зотовым в каком-то журнале, являла собой промежуточный тип между лысиной бильярдной — круглой, блестящей, без единого волоска — и лысиной морщинистой — тоже без признаков растительности, но с мощными складками на апоплексической шее. Первую связывали с азартностью, вспыльчивостью и непредсказуемостью, вторую — с душевным равновесием. Столь противоположные качества в Боброве уживались вполне мирно.
— А что Хомутов? — спросил он.
— А что Хомутов? Он как дело принял, ходите кислой физиономией. А про Литвинову узнал — ну все, туши свет. Свалился на мою голову.
— Терпи, Ваня. Это нам наказание. Чтобы жизнь не казалась медом. Скажи спасибо, что он не командует, что тебе делать, принимает все, что ты ему притащишь, захребетник чертов. Кстати, про маньяка… — Начальник достал блокнот, полистал. — У аналитиков есть такой Китаев, Григорий Андреевич. Не слыхал?
— Нет. Недавно появился, наверно?
— Недавно. Он, как бы это выразиться, маньяковед. Диссертацию защитил по серийным убийцам. И вообще, маньяки — его хобби. У него, говорят, целая компьютерная картотека, по всей стране. Занимается он ими для собственного удовольствия, но помочь никогда не отказывается. Вот телефон, созвонись и поговори, может, поможет чем.
Иван спрятал листок и, смущаясь, утащил еще один пряник.
— Да ешь, ешь, не стесняйся, — Бобров добродушно усмехнулся. — Обедал-то давным-давно, если вообще обедал. У меня еще пирожок с повидлом есть, правда, не очень свежий. Хочешь?
От не очень свежего пирожка Иван отказался. Обсудив с Бобровым еще несколько дел, он отправился домой.
В машине напряжение дня понемногу спало. Иван вставил в магнитолу кассету с саксофонными композициями Феликса Словачека. Из динамиков полилась музыка, от которой всегда бежали по спине мурашки и щипало в носу.
