— Не проще. Я могу у тебя попросить или в ларьке купить. Ну так вот, — вместо сигареты Алексей бросил в рот леденец, — медиков проверить как-то не додумались. Вернее, проверяли сначала, но на другой предмет, наркоманский, кто ее снабжать мог. Это уже потом ее поставщиков накрыли. Что касается самого убийства, Синицкий, ну следователь, знаешь его, так он на другое ставил. У этой самой Литвиновой был какой-то таинственный дружок, которого никто никогда не видел, хотя все это тянулось с давних пор. Ее мать рассказывала, что как-то случайно услышала разговор по телефону. Мол, прежде чем завязывать какие-то серьезные отношения, она должна обрубить старые хвосты. Нашли мужика, за которого она вроде замуж собиралась, рекламщик из Москвы. По его словам, тоже выходило, что у Литвиновой была какая-то многолетняя занудная связь, с которой она никак не могла покончить. Как раз в тот день, когда ее убили, она с ним по межгороду разговаривала и клятвенно обещала немедленно все похерить. Мало того, именно во время разговора кавалер был у нее дома. Мы тогда на уши встали, но этого загадочного хахаля так и не нашли. Прямо тайны мадридского двора.
— А почему я об этом впервые слышу?
— Да ты в отпуске был. Если хочешь, я тебе дело достану. Старый труп — лучше новых двух. Думаешь, один тип работал?
— Возможно. — Иван рассеянно запустил пятерню в волосы и стал похож на задумчивого ежика. — Три похожие девчонки, и все три с перерезанным горлом. Да еще скальпель. Правда, первая убита дома и не так аккуратно.
— Может, она действительно первая была? — Зотов снова сел за свой стол. — Если это серия, то должен быть отличительный признак, по которому убийца выбирает свои жертвы. В нашем случае — внешность. Может, это и есть тот самый загадочный кавалер Литвиновой? Представь, она с ним порвала, а он осерчал — и…
— Логично, Ватсон. Если так, тогда понятно, почему она была убита у себя дома.
Иван вскочил и возбужденно заходил по кабинету. Зотов забросил в рот еще один леденец и продолжил:
— А потом наш злодей рехнулся и начал мочить похожих девчонок. А может, он и раньше был психом, и поэтому Литвинова решила его бросить.
Иван остановился у окна и присел на подоконник.
— Леш, тут что-то не так. Между убийством Литвиновой и убийством Колычевой прошло, как ты говоришь, несколько лет. А между Колычевой и Ремизовой — меньше трех недель.
— Может, у него ухудшение наступило. А может, были еще трупы, да хорошо спрятанные. Надо будет «потеряшек» проверить.
— А потом он вдруг перестал их прятать?
Иван понимал, что наскоком тут ничего не решишь, надо сесть и хорошо подумать. По Ремизовой еще почти ничего нет. Надо торопиться, а как, если на контроле сверху два заказных. И тоже торопят, хотя всем ясно, ничего там не светит: и киллеров уже давно черви жуют, и до заказчиков, как до неба.
— Хорошо, — сказал он. — Давай исходить из того, что у нас имеется очередной маньяк, который убивает красивых блондинок, похожих на Барби. Слушай, а может, он просто эту куклу ненавидит?
— Не смешно! До чего я маньяков не люблю! Никогда не знаешь, где он в следующий раз выскочит. Не приставишь же к каждой блондинке охрану. И поймать такого можно разве что случайно. Если бы он еще в одном районе тусовался, а то одна в центре, другая в Московском районе, третья — вообще в Шувалове.
— А главное, его приметы — сказка! — Иван приоткрыл форточку и жадно вдохнул сырой холодный воздух. — Средний рост, среднее сложение, темная куртка. У меня тоже темная куртка и все остальное.
Он замолчал, глядя, как проспект переходит женщина в снежно-белом пальто. С ума сошла! В такую погоду — и в таком наряде. Да в нем только в «мерсе» кататься!
— Ладно, Лешик, ты мне Литвинову эту поищи и в страховую фирму поезжай, а я смотаюсь к мамаше Ремизовой, потом дело полистаю. Видать, судьба нам в нем вместе копаться.
Иван сидел за столом, зарывшись в дело об убийстве Лады Литвиновой. Рядом лежало дело Марины Колычевой и несколько бумажек по убийству Юлии Ремизовой. В кружке исходил паром крепкий кофе. Этой самой кружкой, подаренной Галей на Двадцать третье февраля, Иван не уставал любоваться. С одной стороны — страшнейшая лиловая харя, с другой — надпись изящным шрифтом: «ВАНЬКА — БАРМАГЛОТ». Леше и Косте Иван строго-настрого запретил прикасаться к раритету и держал кружку в сейфе среди оперативных дел.
«Галя, Галя…» — вздохнул Иван.
Еще час назад он позвонил домой, попросил прощения за утреннюю сцену и предупредил, что задержится.
— Ну что ж, — бесцветным голосом сказала Галина. — Я набрала в прокате страшилок и буду смотреть. Если усну, то ужин на сковороде.
Страшилки — это был плохой знак. В хорошем настроении Галя предпочитала комедии и детективы, в грустях — мелодрамы, а страшилки были признаком едва сдерживаемой ярости. Он вспомнил лицо жены сегодня утром — обиженное, недовольное. Когда она злилась, то становилась похожей на разъяренную кошку, сверкающую зеленющими глазами.
