В считанные минуты лицо У Моси стало напоминать соусную лавку, изо рта и носа у него текла серо-буро-малиновая жижа. В эту утреннюю пору все спешили на рынок, поэтому вокруг стали собираться зеваки. Увидев, что Ни Третий избивает У Моси, никто не решался за него заступиться. Наконец устав работать кулаками, Ни Третий распрямился и напоследок бросил:
— Катись в свою деревню Янцзячжуан, здесь нет для тебя места. И берегись, если я хоть раз еще тебя увижу!
С этими словами он шаткой походкой удалился. Только сейчас до У Моси дошло, что Ни Третий избил его вовсе не потому, что не был приглашен на свадьбу. За всем этим крылась другая причина. У Моси был избит Ни Третьим утром, а после полудня от его кулаков пострадал и скупщик ослов Лао Цуй, который в свое время сватал У Моси. Лао Цуя Ни Третий избил еще более зверски: ему он сломал руку. Если раньше и тот, и другой ничего не понимали, то сейчас, одновременно попав под горячую руку Ни Третьего, оба просекли, что проблема состояла в заключении брака. Помимо собственно свадьбы, здесь было множество других причин. Копнув глубже, они поняли, что за спиной Ни Третьего стояло семейство Цзянов. Получив взятку от Цзян Луна и Цзян Гоу, Ни Третий решил стать заступником семейства Цзянов. Раньше, пока У Моси работал при уездной управе, никто его тронуть не смел, зато теперь, когда новый начальник уезда Лао Доу выставил У Моси за ворота, тому уже можно было отомстить. Ну а перекупщику ослов Лао Цую, что называется, попало за компанию. Лао Цуй после побоев отнюдь не винил Ни Третьего, зато у него затаилась обида на промышлявшего сватовством Лао Суня. Прекрасно зная, что дело тут непростое, он полгода назад от него отказался и стал подстрекать других. Лао Цуй не обижался, что его избили, но того, что его одурачили, он стерпеть не мог. После побоев Лао Цуй не стал разбираться с Ни Третьим, а вместо этого, поддерживая сломанную руку, направился на улицу Дунцзе, где проживал Лао Сунь. Лао Суню уже было известно про избиение У Моси и Лао Цуя. Увидав через дверную занавеску Лао Цуя, он тотчас лег на кровать и притворился хворым. Когда Лао Цуй вошел в комнату и подошел к кровати, тот, прикрыв глаза, простонал:
— Стар я, что ни день — то понос, то золотуха. — Он протянул руку и вяло продолжал: — В этот раз прижало так прижало, за пять дней и маковой росинки во рту не держал.
Лао Цуй рывком сдернул с него одеяло:
— Он еще, твою мать, притворяется, ах ты развалина, я с тобой еще не рассчитался!
Видя, что Лао Цуй разгневан не на шутку, Лао Сунь уселся на кровати и, перестав притворяться, начал, не умолкая, каяться:
— Брат, можешь ничего не говорить, я виноват… Полгода прошло, я думал, что все уже позади, кто же знал, что они снова примутся сводить счеты?.. Я ведь просто пошутить хотел, а тут дело чуть убийством не кончилось… Надо для начала заняться твоей рукой, сколько бы ни стоило, я все оплачу. — Заметив, что Лао Цуй взбешен, он поспешно подставил ему свое лицо: — Если ты все еще злишься, выпусти злость, ударь меня.
Как говорится, и смех, и слезы, но отныне Лао Цуй решил заниматься только скупкой ослов и больше никогда не устраивать судьбы людей. Ну а это как нельзя лучше совпадало с желаниями Лао Суня.
У Моси после побоев долго не мог оклематься: во-первых, у Ни Третьего были большие кулаки, а во-вторых, У Моси растерялся и не успел себя защитить, поэтому все удары пришлись ему по физиономии. Дождавшись, когда Ни Третий уйдет, У Моси поднялся с земли. Проведя рукой по лицу, он перепачкался кровью. Потом он принялся подбирать рассыпавшиеся пампушки и складывать их обратно в корзину, перемазав кровью и то и другое. Прилюдное избиение было еще позорнее, чем выставление за порог управы. Поэтому идти на перекресток продавать пампушки У Моси совершенно не хотелось, да и как их продавать, если все они перепачкались в крови и грязи. Задрав кверху расквашенную физиономию, домой он идти тоже боялся. Поэтому, толкая перед собой тележку, он для начала направился на товарный склад, где жил, пока разносил воду. Там он набрал таз воды, хорошенько умылся и как следует очистил одежду. Потом набрал еще один таз воды и по одной перемыл все пампушки, что лежали в его тележке. Закончив с пампушками, он принялся за корзину. И только приведя все в надлежащий вид, он наконец двинулся к пампушечной на улице Сицзе. Признаваться в том, что его избили на улице, У Моси было стыдно, поэтому пока что он решил про это умолчать и рассказать чуть позже, когда соберется с духом. Однако ему требовалась какая-то причина, чтобы объяснить свое возвращение У Сянсян. Тогда он решил сказать, что у него прихватило живот. Одной рукой продолжая толкать тележку, а другой — схватившись за живот, он вошел в дом. Он и не думал, что У Сянсян уже давно обо всем знает; сидя на бамбуковом стуле, подаренном Лао Лу, она утирала слезы и сопли. Понимая, что ничего утаить ему не удастся, У Моси убрал с живота руку и попытался все скрасить:
— Ничего страшного, подумаешь, подрались из-за ерунды.
У Сянсян заголосила:
