мы не идем в церковь.
Я провожу эти часы,
рисуя на пальцах синие звездочки,
а Типпи наводит порядок
в рюкзаке.
В рекреациях
между уроками
Джон пытается со мной поговорить,
хватает меня за руку
и виновато шепчет.
Ясмин шлет Типпи
штук сто СМС.
Но мы не сдаемся.
Мы злимся на них до последнего,
пока не становится ясно,
что таким поведением наказываем
не только их.
В любительской постановке «Лебединого
озера»
Дракон будет танцевать Лебедя,
одетая сперва в многослойный наряд
из белого фатина,
пышный как круассан,
а потом
с головы
до
ног
в черные рюши и перья
цвета воронова крыла.
В театре
мы сидим в последнем ряду,
чтобы никто на нас не глазел.
Я зачарована
ее ножками
в черных пуантах:
кажется,
они вообще
не касаются пола.
Я зачарована ее руками и ногами
и тем, как легко она кружит
и взмывает в воздух –
никакой она не топочущий Дракон,
а стрекоза,
бабочка,
пчелка.
Я в потрясении
и совсем капельку
завидую,
потому что до «Лебединого озера»
понятия не имела,
на что способны обычные люди,
если долго-долго
тренироваться –
я и не знала, что обычные люди
умеют летать.
После выступления
Дракон позирует фотографам,
а гордые родители
толпятся вокруг
и щелкают детей
на телефоны.
Но мама с папой исчезли.
– Куда они подевались? – спросила я Типпи.
– Папе понадобилось к машине.
Мы начинаем проталкиваться к сцене,
но добираемся слишком поздно:
толпа расходится.
Прожекторы погасли.
В закусочной «Малибу» на Вашингтон-стрит,
куда мы всей семьей идем отмечать
выступление Дракона,
она говорит:
– Вот бы танцевать «Ромео и Джульетту»
с Нуриевым!
– А кто это? – спрашиваю я.
Все набрасываются на полную миску начос.
– Да никто… Нуриев давно умер,
и потанцевать с ним не получится.
Но он был самый великий из всех.
Дракон грызет, словно мышка,
краешек тако,
и я вдруг замечаю,
как исхудали ее пальцы –
они словно узловатые прутики.
– Ты такая худая, – говорю
и беру ее за запястье.
Большой и указательный пальцы
смыкаются
слишком легко.
Мама заказывает еще содовой,
папа – еще пива.
Типпи ест свой тако.
– Знаю, – говорит Дракон
и краснеет,
как будто ей сделали
приятнейший комплимент.
Дракон учит нас пяти основным позициям,
разрешая опираться на стулья,
но то и дело похлопывая нас линейкой
по сутулым спинам
и опущенным подбородкам.
Мы с Типпи, конечно,
так себе балерины,
и дисциплина у нас хромает,
поэтому очень скоро
мы валимся на кровать от смеха.
Типпи все хохочет
и хохочет,
а потом вдруг замечает,
что я не смеюсь,
что я и дышать-то толком не могу,
а из комнаты словно бы разом высосали весь
кислород.
Дракон с визгом бросается к нам.
Когда прибегают мама и папа,
Типпи тоже еле дышит.
Я поднимаю ее с пола.
И мы встаем навстречу родителям.
– Это была шутка, – говорю. – Все хорошо.
Мы
Дракон щурится.
Мама с папой хмурят лоб.
Но почему-то все
решают мне поверить.
Все, кроме Типпи.
Миссис Бьюкенен учит весь класс играть в бадминтон,
и вместо того чтобы просто смотреть,
мы присоединяемся к игре.
Хотя воланчик легкий
и нам с Типпи выдали по ракетке,
мы не в состоянии одержать победу
даже над одним игроком,
даже когда этот игрок – Джон,
даже когда он не сразу бросается за воланом.
Казалось бы, ну чего ему стоит поддаться?
Смилостивиться над нами,
величественно и благосклонно
позволить воланчику
просто упасть на поле
пару раз.
Но жалость ему не знакома.
Наверное, мы должны обидеться,
почувствовать себя неудачниками.
И все же осознание, что мы проиграли
заслуженно,
что Джону плевать, как мы это воспримем, –
уже само по себе как победа.
Радость довольно быстро улетучивается:
мы с Типпи еще долго
сидим на унитазе и
пытаемся отдышаться.
– Все-таки надо полегче, –
говорю я.
– Это точно, – кивает Типпи.
Ну надо же, в кои-то веки
со мной согласилась.
Мы с Типпи приходим в церковь
с пачкой чипсов
для наших друзей.
– Ну что, мир? – спрашивает Ясмин.
– Угу, – неохотно кивает Типпи.
Я улыбаюсь.
И Джон улыбается мне в ответ.
– Вас как будто целую вечность не было, –
говорит.
– Да, – говорю, – но теперь мы здесь.
– А почему ты не тусуешься со спортсменами
или неформалами,
или ботаниками – ну хоть с кем-нибудь? –
спрашиваю Джона.
– Я на стипендии, Грейс.
Уж ты-то понимаешь, что это значит.
Мы для них слишком обычные.
– Издеваешься?
Ты – обычный.
И это прекрасно.
А я только мечтаю стать обычной.
Это моя цель.
Он качает головой
и берет меня за руку,
поглаживает мой большой палец,
отчего все сосуды в моем сердце
вспыхивают огнем.
– Здесь обычность – это позор, – говорит
он. –
В глубине души
все хотят
быть звездами,
а нормальным и обычным
ничего хорошего не светит.
Но они все не правы.
Нормальность – это святой Грааль,
и лишь те, кто ее лишен,
умеют ее ценить.
Я только о ней и мечтаю,
и я бы не глядя променяла на нее
странность, фриковость
и обалденность.
– А я люблю твою нормальность, –
говорю я,
и щеки тут же вспыхивают –
ведь я же чуть
не выдала самое сокровенное.
Он наблюдает за мной.
Потом говорит:
– Знаю.
Джон дает мне почитать все полюбившиеся
книги –
толстенные талмуды
с загнутыми страничками,
ломаными и выгоревшими на солнце
корешками.
Иногда я читаю, как он:
