Одно целое полностью

долго-долго вгрызаюсь в «Гроздья гнева»,

а потом замечаю загнутый уголок

и останавливаюсь,

чтобы перенять его ритм чтения,

почувствовать,

как он листал эти страницы,

увидеть эти слова его глазами,

заметить незримый контур

его мыслей.

Посмотреть фильм втайне от сестры

я не могу.

Даже в наушниках

я знаю:

Типпи слышит тихое дребезжание

моей музыки.

А вот во время чтения

я совершенно одна.

В мои мысли

никто не может проникнуть.

Когда я читаю

«Невыносимую легкость бытия»,

то переношусь

из Хобокена

в Прагу Милана Кундеры

и наблюдаю,

как обольстительная Сабина

в одном котелке

открывает любовнику дверь своей студии.

Я одна в «Орландо» Вирджинии Вулф,

в покоях Орландо,

где она просыпается женщиной,

прожив всю жизнь

красивым мужчиной.

Однако –

вот чудо –

зная, что Джон тоже читал эти строки,

тоже глотал эти слова,

которыми я упиваюсь,

я чувствую,

что пробую на вкус

и его самого.

Я отбиваю цыпленка,

панирую, как шницель,

и обжариваю в раскаленном подсолнечном

масле,

пока он не начинает шипеть и скворчать

на сковородке.

Однако Дракон

соглашается взять в рот лишь

пару ломтиков огурца из салата

без заправки.

Она грызет их,

словно крольчонок,

а все остальное сдвигает на край тарелки.

Я опускаю вилку.

– Ты разве не любишь шницель?

Мама поднимает голову и говорит:

– Надо поесть, зайчик, –

но голос у нее слишком усталый и

на Дракона не действует.

Дракон мотает головой.

– Я в обед ужасно объелась, –

говорит она с такой широкой улыбкой,

что сразу понятно: врет.

В балетной студии Дракона

планируют шестинедельную поездку в Россию,

но она не сможет поехать:

мама с папой все деньги тратят на наших

врачей и самую лучшую медицинскую

страховку,

чтобы мы

не откинули

концы.

– Это папа виноват, – говорит Типпи. –

Пропивает все деньги.

Но нельзя же думать,

что дело только в этом.

Мы тоже недешево обходимся

и должны понимать,

чем вынуждена жертвовать наша родная

сестра.

– Ты знаешь, как мы можем помочь, –

говорю я Типпи,

но она

только отмахивается.

Мы и раньше это обсуждали:

всегда можно пойти на ТВ.

Но мы решили,

что не станем,

что нельзя впускать в нашу жизнь чужих

людей.

Только любимых

можно.

– Ну уж нет, – бурчит Типпи, –

ни за какие коврижки.

Когда я затаскиваю ее в комнату Дракона,

наша сестренка делает вид,

что ей плевать,

что она не мечтает о России, Большом театре

и вообще ничего для себя не хочет.

– Поеду в другой раз, – говорит она

и заводит ногу за спину,

опираясь на стол, как на балетный станок,

и выгибаясь

в безупречный полумесяц.

Я чуть не плачу,

а Типпи отворачивается

и бормочет себе под нос:

– На ТВ я ни ногой.

– Ты сидишь на диете? –

спрашивает мама

на следующий вечер,

открывая банку лосося

и легонько щипая

Типпи за руку.

Та отстраняется.

– Ох уж эти девочки,

только о фигуре и думают, –

ворчит папа.

Сегодня он не пил.

Вместо этого

он ездил в Нью-Йорк

и потому снова пахнет чистотой:

опилками и влажными салфетками.

Но все равно его голос

колется.

– Надо съездить к доктору Деррику, –

говорит мама.

Она кладет лосось

на ломти цельнозернового хлеба

и выдавливает сверху

майонез.

Я смотрю на Типпи.

Она в самом деле

похудела,

а я и не замечала.

Бред какой-то.

Это ведь я

любительница морковки

и травяных настоев.

– Может, нам в самом деле

не помешает врач, –

говорит Типпи, и я напрягаюсь.

– Конечно, записывайтесь на прием, –

говорит папа

и демонстративно

уходит из комнаты,

оставляя за собой

тяжелый серый воздух.

– В этом нет никакой нужды, –

говорю. – Я отлично себя чувствую.

Ты разве нет?

Типпи замирает

и откусывает свою половинку

сэндвича.

– Обычно да, – шепотом

отвечает она. –

Но не всегда. И ты тоже.

Папа покупает кормушку для птиц

и наполняет ее зерном.

Потом долго роется

в ящике со всякой мелочью

в поисках веревки,

но не находит.

Громко топая,

спускается в подвал

и возвращается с пустыми руками.

Чем дольше он ищет веревку,

тем тяжелее его шаги

и отрывистей дыхание.

– Давай ему поможем, – говорю.

Типпи мотает головой.

– Он не ребенок,

пусть сам разбирается

со своими чувствами.

Как будто она до сих пор не знает,

что за папины чувства

всегда отвечает

кто-то другой.

До прихода зимы

с ее оскаленными ледяными зубами

и морозным дыханием

папа разводит огонь в гриле,

и мы приглашаем всю родню

на сосиски и подпаленную кукурузу.

– Папа у вас просто умора, –

говорит наша кузина Ханна,

глядя на нашего отца

и хихикая.

Он исполняет танец Бейонсе,

виляет задом,

крутит руками

и висит на маме,

как на шесте.

– Он не всегда такой, – говорю я сестренке.

– Серьезно? – спрашивает та.

– Серьезно, – отвечает Типпи.

Наша кузина хмурится

и качает головой,

ни капельки нам не веря.

В понедельник утром

мы с Типпи сидим

за столом в комнате отдыха

и смотрим,

как Ясмин с Джоном

скатывают нашу домашку

по истории.

Типпи поднимает ногу

и вытягивает носок.

– Какая-то у меня толстая лодыжка, –

замечает она. – К чему бы это?

Ясмин вскидывает голову

и тычет ее ногу шариковой ручкой.

– Залетела, небось, – ухмыляется.

Я смеюсь и вслед за сестрой поднимаю ногу,

вытягиваю носок.

Моя лодыжка

тоже не так стройна,

как раньше.

Ну что за напасть!

Сиамским близнецам –

еще и толстые ноги?!

Мы с Джоном обменялись

номерами мобильных.

Он у меня