Здание почты было уже открыто, хотя рабочий день еще не начался — часы показывали без десяти минут десять. Я обрадовался, когда, оглядев просторный зал, убедился, что тут на удивление мало народу. Только у перегородки, за которой принимались ценные отправления, была очередь, состоявшая, судя по одежде, из кули и поденщиков, в основном деревенских жителей, которые временно работали в Калькутте и теперь ценными письмами высылали домой, своим семьям, какие-то заработанные ими крохи.
Вскоре я понял, что радовался преждевременно. За одной только перегородкой, где принимался налог на автомашины, по неизвестной причине сидел и скучал какой-то человек; платить налог никто не рвался. Других служащих не было видно. Я взглянул на часы и, никого ни о чем не спрашивая, понял, в чем дело. У остальных окошек работать явно начинали — как, собственно, и почти во всех индийских учреждениях, институтах и организациях — лишь в десять часов утра. Ну что ж, десять минут можно и подождать, хотя именно в этот момент, как назло, отключили электричество, и в помещении воцарилась влажная духота.
Итак, я встал первым к окну с надписью «Заказные отправления» и стал терпеливо ждать.
— Авиа, заказное.
Добрую минуту он рассматривал адрес на конверте, потом стал подсчитывать общую сумму наклеенных марок и никак не мог сосчитать стоимость двух марок по четверть рупии и двух марок по две рупии. Когда он пересчитывал, наверное, в десятый раз, я нетерпеливо выпалил:
— Четыре рупии пятьдесят пайс.
Этого мне делать не следовало, — видимо, я прервал его в самый неподходящий момент. Он начал считать заново, на всякий случай записал сумму на бумажке, затем спросил с укоризной:
— Почему вы наклеили именно четыре пятьдесят?
Только теперь я понял, какую ошибку допустил по легкомыслию и неосмотрительности: я грубо нарушил служебные предписания.
Следуя им, сразу же, как войдешь в здание почты, нужно совершить три «священнодействия», первые два из которых я вероломно хотел опустить. Прежде всего надлежит встать в очередь к окошку с надписью «Справки и информация». Там почтовое отправление проверят, и служащий определит, сколько следует наклеить марок. Он даже напишет эту сумму на конверте. Затем надо выстоять, как правило, еще более длинную очередь к окошку, где продаются марки. После этого надо пройти в угол помещения, где находится какая-нибудь старая жестянка с водой. Наклеив там марки на конверт, можно направиться к основной цели своего почтового странствия — к окошку для заказных отправлений, возле которого, разумеется, стоит очередь.
Чтобы не слишком затягивать повествование, скажу, что я- как и следовало ожидать — был отослан к окну для справок. А тут уже собралась очередь — только за перегородкой никто не сидел. Оказывается, бабу на минутку вышел. Нас стояло человек двадцать, кое-кто довольно громко роптал. Но пожилой господин, стоявший передо мной, их одернул:
— Радуйтесь, что тут вас вообще обслуживают — служащие банков отказываются работать, когда отключают электричество.
И особенно упрекать банковских чиновников не приходится: работа с деньгами действительно требует внимания, которое в духоте и жаре быстро ослабевает.
Наконец служащий появился и установил, что я недоплатил за письмо пять пайс. Ради них я должен был отстоять еще один «хвост», чтобы купить марки, и только после этого с выражением раскаяния на лице посмел вернуться к окну для заказных отправлений, где тем временем, конечно, тоже скопился народ. Почту я покинул ровно через час.
Этот сложный ритуал я вынужден был повторять многократно, и, когда собирался отправить на родину, к примеру, бандероль с книгами, мне уже ночью мешала спать мысль о том, какие мучения ждут меня завтра на почте. Тут к обычным процедурам добавлялись новые: кто-либо из компетентных служащих должен был пакет взвесить (весы, разумеется, находились не там, где им положено находиться по всем правилам логики, т. е. не под рукой, а где-то на другом конце почты); поскольку марок требовалось больше, служащий, продающий знаки почтовой оплаты, отправлялся за новыми марками в сейф, который, судя по тому, сколько времени он пропадал, помещался где-то в самом отдаленном уголке здания. И пока служащий за последним окном тщательно, буква за буквой, копировал на квитанцию — ее вы не можете, как у нас, заполнить сами — такое сложное слово, как «Тчекословэкиа», в Хугли успевало утечь немало воды.
