Как неожиданно близок и сам этот сюжет, и переполняющие детские души острые переживания – цветаевскому описанию отъезда после летних каникул! Они уезжают из прекрасного Шварцвальда, где им было так хорошо, где они так подружились со «шварцвальдскими» детьми, с девочкой с экзотическим именем «Марилэ»: «Мы к маме жмемся: «Ну зачем отъезд?/Здесь хорошо! – «Ах, дети, вздохи лишни», /Прощайте, луг и придорожный крест…». И в других цветаевских стихах этой поры тоже много наполненных пронзительной грустью прощаний – с полюбившимися местами и людьми, с детством, с родным домом, и, может быть, самое трагическое: «Держала мама наши руки, /К нам заглянув на дно души. / О, этот час, канун разлуки, /О предзакатный час в OUCHY!» («В OUCHY») В этот момент еще ничего страшного не происходит, простая бытовая ситуация – маме просто нужно возвращаться в санаторий, откуда она приходит к дочкам в выходные дни, но в этих сдержанно напряженных строках, особенно в финале этих стихов, глубинно скрыт мотив – приближающейся другой разлуки с мамой…
В «Детстве» С. Эфрона этот пронзительный мотив спрятан еще глубже, но он есть. Особенно тревожные ноты слышатся в том впечатлении, какое производит на мальчиков рассказ воспитательниц об их детстве. Поначалу они с интересом слушают о жизни в далекой неизвестной Швейцарии – в те, по их представлениям, «очень давние» времена, когда, к их глубокому удивлению, воспитательницы тоже были маленькими, – и со свойственной им любознательностью задают много вопросов, но после рассказа о пережитой ими в детстве смерти родителей – «Мы уже давно перестали спрашивать <…>. Скучно, Женя? – спросил я, садясь на ручку его кресла. – M-llеs жалко… – дрожащим голосом ответил Женя. – Всех жалко». В этот момент пятилетний ребенок охвачен поистине мудрой и не детской печалью. В такие грустные минуты (пока мимолетные) братья чутко улавливают состояние друг друга. Оба они как-то растерянно потрясены: «Умерла мама, умер папа – как же это возможно?» Так дико и страшно было им слышать такое…
Восемнадцатилетний автор воскрешает в памяти эти «сцены недавнего милого прошлого» уже после того, как не стало и его родителей, и любимого младшего брата, который в 14 лет покончил с собой. Это случилось в 1910 году в Париже – в эмиграции, куда тайно бежавшая из тюрьмы бывшая народоволкой мать смогла взять с собой только одного ребенка. Причины этого страшного поступка четырнадцатилетнего мальчика так и остались неизвестными. (Одна из версий – правда, ничем не подтвержденная, – русский мальчик почувствовал себя затравленным в парижском лицее.) Мать не вынесла и покончила самоубийством в тот же день. Отец умер за год до этого. Как, должно быть, мучился Сергей мыслью, что, будь он там, в Париже, рядом с братом, этого не случилось бы…
В повести ни о чем этом нет ни слова, в «Автобиографии» – всего несколько слов: «Внезапная и почти одновременная утрата родителей окончательно расшатала мое здоровье. Дом продали, прежняя жизнь рушилась». В повести он сумел воскресить ту прежнюю жизнь и свой дом…
Грустная мелодия ранней осиротелости сестер после ухода матери открыто звучит во многих цветаевских стихах: «С ранних лет нам близок, кто печален…», «Все бледней лазурный остров – детство, /Мы одни на палубе стоим, /Видно, грусть оставила в наследство/Ты, о мама, девочкам своим…» («Маме»). Она предчувствует скорую гибель дома и еще до совершившегося мысленно прощается с ним, воспевая свой «чудный дом в Трехпрудном, /Превратившийся теперь в стихи».
