За несколько лет до этого Марина Цветаева писала: «Хлопья снега за окнами, пенье метели (…) Мы из детской уйти не хотели, /Вместо сказки не жаждали бреда…» «Из детской уйти…» – на ее языке тех лет это означало: уйти из сказки, из мира любимых книг и романтических фантазий, из ее маленькой комнатки, увешанной портретами Наполеона и его сына, где она зачитывалась пьесами Ростана и переводила его «Орленка»… Эти герои мучили ее воображение и душу много лет – очень долго не могла она оторваться от них. С чутким сопереживанием и тонким юмором воспроизведены в «Волшебнице» ее монологи о Наполеоне и его несчастном сыне. Сергей Эфрон был единственным, кто понял и все это, и многое другое в ней так, как нужно было ее душе… А «из детства уйти» он и сам тогда не хотел. Память так недавно и так жестоко ушедшего детства была для них обоих очень важна, и они дарили ее друг другу – дарили память о том времени, когда в их домах еще все были живы и они чувствовали себя защищенными от холодного мира за стенами.
Увлеченно и самозабвенно погрузившись в мир детства Марины, Сергей рассказал о нем с таким же нежным юмором, как о своем детстве с братом. И эта близость интонаций помогает, думается, понять еще одну важную вещь: Сергей почти никогда и ни с кем не говорил о потерянном брате (слишком больно это было…), но сейчас ему очень захотелось представить Марину – в том их мире, представить, как порадовался бы маленький Женя такой гостье… И потому – еще и потому! – он в повести «помещает» Марину в своем детстве, в своем навсегда ушедшем доме. В этом – высшее доверие к ней. И вся глава о «волшебнице» – на самом деле о любви. О любви, спасшей его, так потерянного тогда в мире. Этот мотив спрятан в подтекст (не очень, впрочем, далеко спрятан…). И именно потому на встрече с ней, по глубинному его внутреннему ощущению, повесть о детстве должна закончиться.
В ней навсегда осталась озаренная счастьем Марина Цветаева – как сама она сказала в 1914 году в письме В. Розанову о той себе, «совершенно свободная и любящая все то же, что в 17 лет». Прощаясь с детством, Сергей Эфрон подарил этот образ всем нам в своей последней главе.
Но если говорить обо всей повести, в ней есть и другой сокровенный для автора мотив – глубоко скрытый реквием по любимому младшему брату. Тут невольно вспоминаются слова Марины Цветаевой, пусть гораздо позже и по другому поводу сказанные, – о том, что она пишет об ушедших людях, «чтобы они все недаром жили, и чтобы я недаром жила». Восемнадцатилетнего Сергея Эфрона вело то же чувство: если бы он не написал эту повесть, никто никогда не узнал бы, каким был этот мальчик. Сергей сумел сохранить живую память о своем брате. Сохранить – и оставить нам.
А финал повести все же очень грустен. В прощальном письме волшебницы Мары звучат печально «пророческие» слова: «Я жалею вас, маленькие волшебные мальчики, с вашими сказками о серебряных колодцах и златокудрых девочках, которые “по ночам не спят”. Златокудрые девочки вырастают, и много ночей вам придется не спать из-за того, что вода в колодцах всегда только вода». Вырастать – грустно… Очень похожие опасение и сочувствие звучат в лирическом обращении Марины Цветаевой к любимой сестре: «Широкий мир твой взгляд зажег/, Но счастье даст тебе ль?/ Зачем переросла, дружок,/ Свою ты колыбель?..» («Подрастающей»)
Но после подаренного судьбой головокружительного счастья – «чуда встречи» с Сережей – в ее поэзии вдруг зазвучали совсем иные мотивы: «Ждут нас пыльные дороги, /Шалаши на час/, Милый, милый, мы как боги, /Целый мир для нас!» («Ждут нас пыльные дороги…») – поверилось, что и «широкий мир» может дарить радость…
В те их первые годы Мариной Цветаевой написано много восхищенных, воспевающих Сергея Эфрона стихов. «Я не делаю никакой разницы между книгой и человеком /…/ Все, что люблю, люблю одной любовью», – так написала она тогда в большом исповедальном письме Василию Розанову. Это уникальное свойство и в зрелые годы отличало ее от многих лирических поэтов, живая жизнь которых не так непосредственно связана с их гениальными стихами…
