Какое-то мгновение они молча стояли друг против друга. И Яков понял: отец слепой.
— Батя, батя, — захлебнулся Яков, обнимая отца.
— Яша, Яшенька… Жив, жив.
Не разжимая объятий, они сели на порог разрушенного дома.
— Мама жива? А брат? — спросил Яков.
Отец помолчал. Потом с трудом заговорил:
— Страшные дни, сынок, пережили… Мама померла от тифа. Костюшку немцы схватили, связали, бросили в вагон, отправили неизвестно куда. Не захотел он покориться немцам, выпрыгнул на ходу. Часовой вдогонку бросил гранату. Утром добрые люди подобрали Костю… мертвого.
Прислонившись к отцовскому плечу, Яков беззвучно рыдал.
— Фашисты пришли в наш поселок утром… Начались обыски, грабеж, убийства… За то, что я отказался идти работать, меня били головой о стену… От этого я, наверное, и ослеп…
Отец и сын долго молчали, переживали свое горе.
— Танюша, как только узнала, что я ослеп, с матерью переехала к нам, — снова заговорил старик. — Не знаю, что бы я делал без этих людей.
— А где сейчас Таня?
— Работает в Совете.
В небе четким строем шла эскадрилья наших самолетов. Полк возвращался с выполнения боевого задания.
— Наши… Много их? — тихо спросил старик. — Много, очень много, отец, — ответил Яков.
— Это хорошо. Уж мы ждали, ждали. Вот и дождались. Теперь жить станем. Шахты восстановим, работать будем… Больше уголька дадим, и жизнь посветлеет…
Дружинин переходил разбитую городскую площадь, когда звонкий девичий голос окликнул его:
— Дружинин! Гриша!
Капитан остановился.
— Таня Банникова! Какими судьбами?
Они крепко обнялись.
— Я сейчас с работы спешу на аэродром, куда Яша с отцом пошли. А Борис с вами? — беспорядочно говорила девушка… — Что же ты молчишь? — Таня вгляделась в лицо капитана и упавшим голосом коротко спросила: — Когда?
— В 1942 году. Около Дона. Яков похоронил его.
Они долго молчали. Дружинин не умел утешать. Да и чем он мог утешить девушку?
— Мертвых не вернешь, Таня. Как ни больно, это так. Но они с нами остаются… Ни ты, ни я, ни Яша, ни другие Бориса не забудут… А ты как жила здесь?
— Разве мы жили? — горестно усмехнулась Таня. — Маму немцы дважды вызывали в гестапо, она отказалась сообщить, где похоронен Чугунов…
— Чугунов? Наш комиссар! — перебил Григорий.
— Да. Он был сбит над лесом за Холодной горой. Туда мама с тетей ходили за дровами. Они нашли Чугунова и принесли его домой. А у нас в это время жил Константинов. Помните, вы с ним приходили к нам, еще когда в училище были?
— Константинов! Как он к вам попал? — воскликнул Дружинин.
— Это уже иная история. Так вот, этот Константинов вскоре после похорон комиссара исчез. Маму вызвали в гестапо, спрашивали о Чугунове и Константинове. Били ее очень, потом отпустили. Мы сразу же уехали из Харькова в Крамово, ближе к Яшиным родным. У них ведь тоже большое горе. Вот так, Гриша… Все сразу не расскажешь. А сейчас ты прости, Гриша, я спешу на аэродром, к Яше.
— Пойдем вместе, мне тоже туда.
Не доходя аэродрома, Таня увидела впереди двух мужчин. Они шли очень медленно. Один из них, высокий, стройный, в летной форме, бережно поддерживал другого, который едва передвигал ноги.
— Яша! — вскрикнула она. Летчик обернулся, рванулся к ней.
— Таня, Таня, моя Таня! — твердил он, обнимая ее.
— Любимый! — Таня прильнула к летчику и, словно стыдясь своего счастья, проговорила: — А Бориса-то нет, Яша.
— Да, дорогая, нет. Я так ему и не успел сказать ни про Валюшку… Ни про Зою…
— А что? Неужели Зоя и Валюша тоже!.. — ахнула Таня. — А мама не знает ничего. Сразу такое горе… Как же быть, Яша?.. Может быть, вместе к маме пойдем?
— Не могу я, Таня, к вечеру сниматься должны… А может, и раньше, — добавил летчик, увидев бегущего от аэродрома Шеганцукова.
— Товарищ командир! — закричал моторист еще издали. — Получен приказ немедленно вылетать.
— Хорошо. Идите на аэродром, готовьтесь, я сейчас.
Таня грустно улыбнулась:
— Опять разлука!
Яков нежно взял девушку за руки.
— За отца спасибо. Береги его. И маму тоже. Придется тебе самой со всем справляться. Скоро увидимся, верь мне.
Яков вырвал листок из блокнота и, быстро набросав адрес полевой почты, подал девушке.
Тягостно тянулись минуты прощания. Со стороны взлетного поля донесся одновременный рокот нескольких десятков моторов. Колосков, поцеловав отца и Таню, побежал к аэродрому.
Через несколько минут на запад поплыли самолеты. Таня и Колосков-отец запрокинули головы к небу, но оба ничего не видели: старик был слеп, а у Тани глаза застилали слезы.
Член Военного Совета фронта генерал Серов только что вручил авиационному гвардейскому полку боевой орден Красного Знамени за бои над Доном. С ответным словом выступил Зорин. Он сказал коротко:
— Мы, товарищи, прошли большой боевой путь. Каждый из нас побывал во многих тяжелых боях. Вспомните, как немецкое командование сообщало в листовках о гибели нашего полка. Но гвардейская слава нашей части жила, живет и будет жить. А наши летчики били, бьют и будут бить врагов, — и, обращаясь к члену Военного Совета: — Прошу передать командованию, что высокую награду мы будем носить с честью, гвардейского знамени никогда не опозорим.
