Во втором полете Гордеев дальше обычного сделал четвертый разворот, усложнив этим расчет и посадку. Самолет приземлился основными колесами на краю посадочных знаков. Посадка получила высокую оценку. Многие позавидовали мастерству летчика, и все же второй расчет резко отличался от первого. Гордеев зарулил самолет на стоянку и неохотно пошел к товарищам. Второй раз в летной практике он не рассчитал своих сил.
Еще в училище как-то Гордеев сел с большим перелетом. Его инструктор, который любил говорить: «Сажать самолет надо так, чтобы червяка на посадке видно было», спросил его, почему сел с перелетом. Гордеев набрался смелости и сказал: «Червяк уполз вперед, вот я и сел дальше». Инструктор рассмеялся, тем дело и кончилось. А теперь опять сорвался…
Пряхин похлопал Гордеева по плечу.
— Не горюй, Снегов пошутил. А ошибка ваша в том, что после четвертого разворота надо было уйти на второй круг, не торопиться с посадкой. Летали вы хорошо и сможете летать отлично.
Лейтенант повеселел и поднял голову.
— Нехорошо получилось, товарищ гвардии подполковник. Теперь подумают, я хвастун.
— Никто не думает.
— Давайте разойдемся на мирных началах, — обращаясь к Снегову, попробовал отшутиться Гордеев.
— Э, нет, у нас не положено слово на ветер бросать.
— Честное слово, товарищ гвардии старший лейтенант, после отпуска сбрею красу свою.
— Нет, ждать я не согласен. Может, ножнички и зеркальце нужны? — Снегов полез в боковой карман летной куртки.
— Нет, спасибо, — Гордеев достал свои маленькие ножнички.
— Ладно, лейтенант, на первый раз прощаю. Один ноль в мою пользу, — засмеялся Снегов и отошел.
— Нет уж, благодарю, в долгу не люблю оставаться, — Гордеев решительно щелкнул ножничками.
Кто-то громко вздохнул и с сожалением бросил:
— Я их породил, я их…
— Что вы делаете! — воскликнул Снегов и схватил лейтенанта за локоть. — Вот упрямец!
После выполнения задания на самолете ПО-2 Пылаев прилетел на полигон за Кочубеем, который руководил здесь стрельбами. Не выключая мотор, Пылаев вылез из кабины.
— Чем порадуете, товарищ штурман?
— Своя рука — владыка, кому сколько захочу, столько и отмечу, — шутливо ответил Кочубей.
— А точнее?
— Лучше всех стреляли летчики эскадрильи Колоскова. Сам он поразил цель отлично. У остальных по восемь и десять попаданий. Общая оценка эскадрильи — отлично.
— У нас как? — нетерпеливо переспросил Пылаев.
— Да так себе. Четверо выполнили на хорошо, три — на посредственно. Командир второго звена стрелял отлично.
— Для нас и это неплохо. А я как выполнил упражнение?
— Хорошо. И все же Яков намного нас обскакал, — заметил Кочубей.
— Куда нам за Яковом. Они стреляли с реактивных. Самолет при пикировании устойчив. Вот скоро переучимся, тогда покажем класс. А сейчас, как говорится, выше головы не прыгнешь.
— Знаешь, командир, поговорка эта уже устарела. Сейчас повыше головы прыгают.
— Ладно, ладно, остряк-самоучка. Ты лучше скажи, пойдешь сегодня вечером на лекцию?
— А как же, надо Колоскова послушать.
— Ну вот, там и встретимся, садись в переднюю кабину, полетим.
Самолет зарулил на стоянку. На аэродроме, кроме механика, никого уже не было. Пылаев со стоянки пошел в эскадрилью Колоскова, столкнулся с ним в коридоре.
— Перед лекцией думаю забежать домой, закусить, — сказал Яков.
— Разве ты не пойдешь в столовую? — спросил Пылаев.
— Нет. Дома жена ждет.
— А я за тобой зашел. Думал вместе поужинать. Сегодня Лида с сыном уехала в город за покупками. А здесь… — он замолчал.
В открытые окна донесся со стороны гор жалобный вой шакала, и в ту же минуту откликнулось еще несколько голосов.
— Начинается симфония. Ну и местечко.
— Не унывай, Василий. Построим здесь такой городок, залюбуешься. Уже в этом году будет семь стационарных домиков, в следующем — еще сорок. Организуем регулярное автобусное сообщение с городом. Заживем, в общем, не хуже других.
Пылаев свернул в сторону кирпичного здания, где разместилась столовая летного состава. Колосков зашагал домой. Дома его ждала Таня. Она стояла у окна, пристально всматриваясь в горы, постепенно тающие в вечерней синеве.
— О чем задумалась, Танюша? — ласково спросил с порога Яков. Он подошел к жене и обнял ее за плечи. Она улыбнулась.
— Смотрю на эти горы да крик шакалов слушаю. Ехала к тебе с радостью, и вот уже полмесяца, а не могу привыкнуть.
— Конечно, здесь не Харьков!
Тане почудилась в словах мужа насмешка, и она, обидевшись, отошла и молча начала накрывать на стол, Не замечая настроения жены, Яков продолжал:
— Ничего, Таня, машину купим, я уже записался на очередь. До города дорога хорошая, часа два езды.
Таня взяла с плитки кастрюлю с варениками и поставила на стол.
— Как хочешь, Яша, а мне очень трудно. Нельзя так жить.
— Почему нельзя? Ты же знала, когда выходила замуж: я военный летчик, куда пошлют, туда и поедем.
— Вот и плохо, Яша, то, что некоторые начальники не думают о судьбе человека. Для них главное — летное поле. Приедет какой-нибудь головотяп, посмотрит: земля ровная, летать можно, поставит кол и прикажет — отныне быть здесь энской части. А кроме солдат и офицеров, есть еще семьи, дети, и о них надо думать.
