Я вернулся в Россию в тот день, когда Басаев захватил больницу в Буденновске. К тому времени мы уже ко многим вещам привыкли. Война в Чечне шла больше полугода, все новости начинались репортажами оттуда, чеченцы брали наших солдат в плен, некоторых из них под камеры передавали матерям – просто робин гуды какие-то, вольнолюбивые романтичные лесные братья против замордованных славянских пареньков с испуганными глазами, с трудом рекрутированных по всей России. Однако представить себе почти две тысячи человек в русском городе, одномоментно взятых в заложники, женщин, детей – все это не укладывалось в голове. Это было не то комичное, игрушечное унижение, когда самолетик с германским юнцом пролетел через половину страны над тремя поясами ПВО и сел на Красной площади, потому что там было удобнее всего приземлиться, – нет, это было унижение чудовищное, кровавое, уничтожающее все вокруг.
Я по-прежнему презирал совок и не соглашался с теми, кто хотел назад, но я не мог не признать очевидной вещи: при Советах такого не было. Много всякой другой мерзости, очень много, но такого – нет. И это на наших глазах в свободной России в конце XX века, месяц спустя после парада на Красной площади в честь 50-летия Победы вооруженные до зубов бандиты прошли сквозь все милицейские посты и несколько суток терроризировали мирный город. Потом был неудачный штурм и пресс-конференция Басаева, которую показывали по всем каналам, и представьте себе, отец Иржи, мой ужас, когда я узнал в одном из террористов парня из филёвского лифта, того самого, за чье освобождение годом раньше заплатили Катиному следователю. Я не мог ошибиться. Он отпустил бороду, повзрослел, и все равно это было то самое узкое, умное лицо с тонким носом и тонкими, как лезвие, губами, что преследовало Катерину во сне и наяву. И чего еще мы хотели после этого? Кого пытались обвинить? Сами ведь, своими руками эту нечисть…
Но как же я был счастлив в ту минуту, матушка Анна, что Кати здесь нет!
Торжествующие чечены ушли в горы, чтобы снова потом вернуться, и это видела и понимала вся опущенная, опозоренная страна. Они уходили в сопровождении журналистов, которые добровольно пошли в заложники, но подлость ситуации в том и заключалась, что все делалось ради телевизионных камер, микрофонов, вспышек фотоаппаратов, строчащих перьев, которые разнесут эту новость по всему миру и на всех языках, выбросят на первые страницы газет и в заголовки новостей. А значит, и ради меня, кто жадно все это читал, смотрел, слушал. И это угнетало: либо сплошная цензура, как было с катастрофой на станции Купавна или, еще страшнее, в Светлогорске, когда в семьдесят втором году на детский садик упал военный самолет и погибло двадцать детей, но об этом нигде ни слова, либо нынешний разгул, когда изо всех щелей только и лезло: заложники, террористы, их требования, белые простыни, свисающие из окон, и премьер Черномырдин, разговаривающий по телефону с Басаевым.
Это был стыд нестерпимый, но именно тогда мы поняли, что остались один на один со злом. А вы нам не только не сочувствовали, нет, вы – злорадствовали. А сочувствовали вы бедным повстанцам, они для вас были герои, борцы за свободу, за независимость. О, я не про вас, батюшка и матушка, лично говорю, я про общественное мнение Европы. Про ваших журналистов, которые этой темой кормились, про политиков и генералов. И если бы вы не боялись нашей атомной бомбы, вы бы нас точно так же обстреляли, как сербов за боснийских мусульман. И я, ненавидевший сталинское время, вдруг стал понимать, что только потому, что изувер Берия обеспечил нам атомную бомбу, при дурачке Хрущеве проводили чудовищные испытания и показывали миру кузькину мать, а у негодяя Ельцина хватило не знаю уж чего там – мозгов, совести, хитрости, яиц – хоть что-то не сдать, только благодаря этому моя страна выстояла шестьдесят лет спустя.
Что вы на меня так смотрите? Вам этого не понять. Вы не знали, что было с нами, когда они взрывали вагоны метро и дома в Москве, а потом захватили детей в Беслане. Вы не видели, как это показывают в прямом эфире, вы не боялись, когда наступал новый день или новая ночь и что-то страшное могло произойти везде и с любым человеком. Никто не был защищен, понимаете, никто. Даже не так. Те, кого террористы хотели достать, – они-то как раз были защищены, и вполне надежно. Они не ездили в метро, не летали обычными самолетами и не жили в простых домах. У них была охрана, и добраться до них было невозможно. А мы оказались расходным материалом.
