Что ты на нас все валишь, на себя посмотри. А то ведь выходит, Катюха, недоразумение у вас какое-то историческое, кровавая оперетка опять. Ты ведь помнишь, панночка моя, как мы с тобой, взявшись за руки, к домику на Андреевском спуске приходили, когда еще никакого музея там не было и дяденька такой чудной в черной шапочке с «Фаустом» под мышкой вышел из квартиры на первом этаже и спросил нас: «Что, к Булгакову пришли? Сами знаете, Миша был не сахар». Мы не сразу тогда догадались, что это был за человек, но ты хохотала и цитировала про кота и кита, ты наизусть страницы шпарила, боги, боги мои, как грустна вечерняя земля, сижу починяю примус, никого не трогаю, не читайте советских газет. А что же теперь про него думаешь? Неужели отреклась? От него, от Пушкина, от Бродского, с которым, уж не знаю, познакомилась ты в Новом Йорке или нет? Но теперь что, все перечеркнешь и отринешь, потому что прощевайте, хохлы, пожили вместе – хватит?
Мы ведь жили в одной стране, что же с нами произошло? Может, и не самая лучшая была держава, но ведь одна у нас с тобой. Общая. Наша. Родная. Которая хорошее детство тебе подарила, выучила тебя, а если и виновата в том, что недосмотрела за Чернобылем и устроила вам одсун, так прости ты ее, горемычную, она жизнью своей за это заплатила… И ладно прибалты, они всегда себе на уме, были витриной в СССР, стали задворками Европы. Может, так и лучше, не спорю. Но только их мало, и им денежку какую-никакую подкинут, а ваш драгоценный балаган кому в Европе нужен? Чем вы кичитесь? Мы умираем за свободу, у нас революция достоинства…
Катенька, ясонька, забудь эти слова, нет у вас никакого достоинства – кончилось оно, сгорело в кострах на Майдане, рассеялось черным дымом от автомобильных покрышек над Днепром и Владимирской горкой да и выпало в осадок тупой, бессильной, иррациональной ненавистью ко всему русскому. Ненавистью, которую – ах, как ты была права, а я, слепец, того не замечал – вскормили в городах на вашем западе, и вы дали себя ею заразить, потому что захотели словчить, усидеть на двух стульях, а когда оказалось, что это невозможно, устроили истерику. А в вас ведь совкового было больше, чем в нас, и до сих пор остается. Ну какая вы Европа? Это же смешно. Да от вас все европейские министры, кого вы наняли, в ужасе через год разбежались, а когда сумасшедший грузин и фальшивый армянин, которыми окружил себя ваш жуликоватый шоколадник, словно пародируя советскую дружбу народов, обложили на потеху всему миру друг друга русским матом – это что, Европа? На фига вы ей сдались? Мало им албанцев да цыган?
Альберт Петрович мой дружил с писателем Леонидом Бородиным, и тот рассказывал, что, когда при Андропове его посадили в одну камеру с Василём Стусом, чтобы они там передрались, они никогда не говорили о политике. Они были два патриота – русский и украинский, – два замечательных, мужественных человека, которым мы все в подметки не годимся, их обоих гнобила советская власть, и если б они были живы, если бы сейчас могли встретиться и поговорить, может быть, ничего бы и не было, при них постеснялись бы, не стали бы вот так… А вы что вместо этого придумали? «Никогда мы не будем братьями».
– Братья не бывают бывшими! – орал я в экран ноутбука. – Да, они могут поссориться в кровь, как никто другой, но от этого быть братьями не перестанут.
Но чем дальше шло время, тем меньше я с Катериной спорил и тем больше за нее тревожился. Поначалу-то мне казалось, она сделает на Украине карьеру. До депутата, до министра или выше дойдет. Президентшей станет. А что? Не одной же ведьме с косой на метле летать, огнем дышать и нефтью плеваться, не все ж этой львовской дурынде, злосчастной фараонше с билетом КПСС в кармане детишек в садиках пугать. Пусть и Катя моя слово скажет и что-то доброе для своей страны сделает. Потому что по-настоящему доброе для Украины – оно и для России доброе. И наоборот.
А Катерина меж тем очень искусно продумала свою биографию. Никакого Чернобыля, никакого Литературного института, никакой Москвы. После окончания школы уехала по гранту учиться в Америку, а потом осталась преподавать украинский язык как иностранный в Нокс-колледже в Иллинойсе. Скорее всего, в этой истории было немало лукавства, и преподавала она, очевидно, ненавистный ей сегодня русский. Кому был нужен в Америке в ту пору украинский? Сейчас, может быть, и нужен, но тогда? Однако каким-то образом ей удалось всех обмануть и прочертить идеальную незапятнанную линию жизни, ни разу не связанную с Россией. Да, конечно, были люди в Литинституте, которые могли бы ее вспомнить, но, похоже, им дела до этого не было. Фамилию она поменяла, но не потому, что вышла замуж, а просто – вы могли бы себе представить, браты́ и сэстры́, украинскую патриотку Фуфаеву?
Так я оказался единственным, кто знал правду о Катэрыне Франчук. Разумеется, я все равно молчал, и как бы она на нас ни ругалась, сколько бы ненависти и злобы ни источали ее нежные уста, я все равно знал, что не совершу против этой женщины подлости и ни за что ее не предам.
