Вообще, как я понял из архитектурного справочника-путеводителя «Москва. Архитектура советского модернизма», которую написал один мой знакомый, всю эту безумную красоту должен был замыкать еще один, четвертый академический институт – но ушлые ученые подсуетились и вместо института построили себе жилой дом.
Теперь мы тут, собственно, и жили, в этом доме.
Я даже придумал свою историю про медленно разлагающийся ФТИАН – ведь когда в 1986 году Горбачев вернул из ссылки Андрея Дмитриевича Сахарова, ему сразу же предоставили «рабочее место», то есть дали маленький кабинет в каком-то институте. К бомбе его не допускали, и он самостоятельно пытался заниматься «теорией струн» и прочими малопонятными обывателю вещами. И вот, выходя с Балу по утрам на прогулку, я почему-то представлял себе Андрея Дмитриевича Сахарова, который скромно, на метро, никем не узнанный, ездил сюда на работу в 1987–1988 годах. Ездил, может быть, не так уж часто, раз в неделю, в руках нес портфельчик, а в портфельчике, помимо бумаг, лежали заботливо приготовленные Еленой Георгиевной бутерброды.
Я даже как-то сказал Асе:
– Знаешь, а возможно, тут был кабинет Сахарова.
– Не говори ерунду, – просто ответила она.
Впрочем, вполне возможно, что только нам с Балу эти институты казались такими некрасивыми. В том же самом справочнике «Москва. Архитектура советского модернизма» об институте океанологии имени Ширшова, например, было сказано:
…Величественная лестница, ведущая от тротуара к входу в институт, уже создает пафос, а верхняя часть здания и вовсе похожа на замок. Исторические ассоциации выражены еще очень сдержанно – самой формой каре и вертикальной разделкой фасадов с намеком на зубчатое завершение, но в них уже чувствуется приближение постмодернизма.
На другой стороне Нахимовского проспекта находился знаменитый ИНИОН – научная библиотека, в которой хранились книги и рефераты, недоступные простым смертным, здесь когда-то занимался сам Егор Гайдар, читая на английском языке книги зарубежных экономистов. Тут же рядом с библиотекой стоял ЦЭМИ – экономико-математический институт, в котором в разные годы работали такие гиганты мысли, как Петраков, Канторович и Каценеленбоген, воспитавшие потом Ясина, Шохина, Нечаева, – в общем, весь цвет отечественной либеральной экономики. Потом тут заседал клуб «Перестройка», раскачавший общественную жизнь в восьмидесятые годы. Сам Егор Гайдар тоже, кстати, работал недалеко отсюда.
В общем, тут от Ленинского проспекта до Профсоюзной располагались десятки, если не сотни храмов науки и еще с 1930-х годов угнездились такие люди, как Капица или Ландау. В портфеле у каждого второго прохожего вместе с бутылкой кефира или водки могла лежать кандидатская или докторская диссертация.
Конечно, когда-то я хотел жить именно здесь, среди ученых, и встречать среди прохожих на улице людей с печатью глубокого интеллекта на лице, но, во-первых, все они быстро куда-то подевались, а во-вторых, с некоторых пор я иначе стал смотреть на эти вещи. Меня начал мучить вопрос: почему десятки тысяч этих умных голов не произвели на свет какой-то важной идеи, которая могла бы нас всех спасти? Короче говоря, мне хотелось просто понять: что же именно они сделали, в чем был результат их работы?
И почему-то мне стало казаться, что половина их изобретений пошла на пользу только войне.
Конечно, сгоревший во время страшного пожара ИНИОН с его десятками тысяч книг и рефератов мне было жалко. Долгое время тут, на Профсоюзной, вместо него зияла огромная черная яма, которая ощутимо воняла пожаром, и это, конечно, был очень яркий образ – сгоревшей без следа великой книжной культуры, которую я застал только по касательной. Впрочем, нам с Балу было туда и не надо, ИНИОН, как и ЦЭМИ, находился на другой стороне шумного Нахимовского проспекта, в этом месте разделенного куцым бульварчиком. Но не гулять же с собакой там, среди машин. Словом, вскоре нам с Балу надоели и все эти институты, и живописные бродяги, и мы начали ходить на пруд.
Пруд наш был небольшой, вытянутый в длину, и сразу мне понравился – в воде отражалось небо, по берегам цвели кувшинки, пруд постепенно зарастал зеленой тиной, и каждое лето люди в больших резиновых сапогах его чистили баграми, но самое главное – в нем жили утки.
Это меня настолько поразило, что я сказал: больше ни в какое другое место ходить не хочу.
– Ну ходи, ходи… – примирительно сказала Ася. – Певец городской природы.
Уток было поначалу только две, с рыжей грудкой, очень красивые, так называемые огари, а потом у них появилось целых одиннадцать утят.
