Оды и некрологи полностью

Я вдруг вспомнил, не помню уж почему, еще один случай, связанный с Сашей, который сегодня вечером, к счастью, не пришел. Как я забирал его с Асей из роддома. Роддом был у черта на куличках, стояла страшная жара, и почему-то никого, кроме меня, встречать Асю не назначили. Я взял машину и подогнал ее прямо к выходу. Все у меня с собой было: цветы были, три рубля медсестре были, деньги на такси были, но Ася все не выходила и не выходила. Я страшно нервничал, водитель шипел, что так не договаривались. А когда наконец Ася вышла в приемный покой, я взял у нее ребенка, заглянул внутрь конверта и открыл двери роддома – машины перед крыльцом уже не было. Водитель уехал.

«Вот сволочь, – устало подумал я. – Бывают же такие».

Ася без сил села на лавочку с конвертом голубого цвета.

«Ну что же ты стоишь? – печально сказала она. – Иди лови другую машину».

Я пошел и поймал.

Сейчас я часто думаю о том, что в последние месяцы нашей жизни, месяцы войны, все мои воспоминания вдруг становятся какими-то слабыми. Ну как если бы это была фотография, и она стала выцветать, или какой-то рисунок на стене, и он стал рушиться, исчезать. Собственно, я и пишу потому – чтобы как-то задержать, замедлить этот процесс.

…Утром я проснулся уже с готовым планом действий. За оставшиеся до возвращения Аси несколько часов я впервые в жизни приготовил манты из баранины, салат из помидоров, салат из редьки, купил селедку по-исландски, водки и вина.

Шпроты решил не брать.

Ася все-таки поцеловала меня. В губы.

От Балу остались, собственно, лишь три вещи: миски для воды и еды и лежанка. Все любимые игрушки, поводок, лекарства – все это мы выкинули, ну, так сказать, в состоянии аффекта.

Вот.

…Мы переехали на новую квартиру, и как-то вдруг быстро выяснилось, что гулять с собакой в буквальном смысле негде. То есть вообще. Всюду институты Российской академии наук, асфальт, люди, ноги, Никулинский районный суд, адвокаты, работники коммунального хозяйства, ни пописаешь, ни покакаешь.

Когда Балу появился, а это было на предыдущей квартире, я совершенно не задумывался об этой проблеме. Мы бодро выбегали в широченный двор, легко взлетали на куцые клумбы, установленные для красоты на таких каменных круглых подставках (сейчас узнал, они называются сложным словом «габионы»), смело бродили по всякой траве. Балу легко доносил свой груз до железной калитки, никогда не отправляя надобностей на своей территории, потом мы спокойно шли себе на собачью площадку или в дальний путь – к префектуре Кунцева, вокруг которой располагался небольшой живописный парк. Или в липовую аллею, зажатую между двумя автострадами, ну то есть мест было полно – и я даже не думал о том, что тут может быть какая-то проблема. Иногда нас гоняли, оттуда и оттуда, иногда нами любовались, говорили, какая красивая собака, это был золотистый ретривер, немного больше, чем положено, продолговатый и вытянутый, но в общем и целом совершенно классический, – словом, люди реагировали по-разному. Но я-то знал, что путь наш тверд, прям и неизбежен. И лишь одно меня расстраивало – увидев любую собаку, молодой тогда Балу начинал проявлять дикую сексуальную озабоченность. Он упрямо, преодолевая все мое сопротивление, буквально на брюхе доползал до сучки и начинал свои безобразия, иногда получая визгливый и могучий отпор. Дамы хихикали над ним (а гуляли с собаками в основном дамы), а я стеснялся, оттаскивал, ругал и даже иногда пихал его в бок. Это было как-то стыдно.

…Здесь же, на Профсоюзной, был совсем другой коленкор.

Пес постарел, видел плохо, пережив операцию на ухо, слышал тоже плохо, ходил уже не так резво, а главное – никак не мог разобраться, где можно, а где нельзя. Вся новая территория была для него чужая, поэтому мои крики и стоны он воспринимал с некоторым удивлением.

Для того чтобы попасть не то что на «чужую», но хотя бы на нейтральную полоску земли (возле самих подъездов у нас все было засажено цветами, как на ВДНХ), нам нужно было быстро-быстро спуститься по высоченной железной лестнице, которую и человек-то преодолевал с трудом. А Балу поначалу просто сваливался с нее кубарем, ударяясь всеми ребрами, так что даже смотреть на него было больно.

Там, внизу, была узкая асфальтовая дорожка, по которой бесконечно ходили разные люди, в основном адвокаты, приставы, прокуроры, свидетели, истцы и потерпевшие – они орали в мобильный телефон про номера статей УК («Сто двенадцатая часть вторая! Да, вторая!») и про следственные действия («А тогда выписывай постановление о временном аресте имущества!»), какать и писать под ноги этим людям тоже было довольно нехорошо, да и как-то страшно.

Балу забирался в сложно устроенный куст на крошечной полоске между этой «дорогой скорби» и глухой бетонной стеной Института Дальнего Востока, запутываясь в колючих ветках и запутывая поводок, и я с трудом выволакивал его оттуда.

Впрочем, через месяц пес привык, а я стал водить его куда-нибудь подальше, постепенно, шаг за шагом изучая наш новый район.