Боюсь, этот вопрос несколько запоздал. Все, что должно было произойти, уже произошло, причем, как и следовало ожидать, обошлось без неожиданностей. Авторитарная власть не любит неожиданностей и не допускает их никогда. Неожиданностью стала, пожалуй, только массовость выступления оппозиции. Но та жестокость, с которой власть расправилась с этими выступлениями, уже ничего неожиданного из себя не представляла. Перед силовиками была поставлена (единственно возможная в такой ситуации) задача: «проучить так, чтобы впредь было неповадно», – и силовики с этой задачей справились вполне. Восстановление демократии в Беларуси отложено до морковкина заговенья. До тех пор, пока Лукашенке и далее удастся лавировать между Россией и Западом, извлекая навар из этой межеумочной ситуации, стабильность его положения в глазах массового избирателя никакая оппозиция поколебать будет не в силах. Это – на годы и годы. «Осень патриарха» еще не просматривается. Беларусь еще долго будет являть миру диковинный образец «диктатуры с (почти) человеческим лицом».
Уважаемый Борис Натанович! Вы с братом написали пьесу, Вы живете в Питере, который всегда славился своими театрами. Скажите, в советское время, время Товстоногова в БДТ и немалого количества потрясающих ленинградских актеров – в разных театрах, были Вы театралом? Какие постановки Вам нравились, какие актеры, какому театру отдавали предпочтение – и не только в Питере, но и в Москве? Или Вы спокойно относитесь к театру? Что в Вашей юности сфоримровало то или иное отношение к театру? Как относитесь к нынешним постановкам?
Увы, театралами ни я, ни АНС не были никогда. Мы – с младых ногтей истовые поклонники максимальной достоверности в искусстве, и та мера условности, которую приемлет и допускает для себя театр, нас не устраивала никогда. (Кто-то ядовито, но точно сострил: «У них в первом действии пол моют. Второе действие – через два года, а пол все еще мокрый...») Но мы, оба, с огромным пиететом всегда относились к драматургии. Имена замечательных драматургов, будь то Чехов или Шоу, Шварц или Пристли, Вампилов или Дюрренматт, мы всегда произносили с придыханием, мы снова и снова перечитывали их, и много-много лет подряд мы вынашивали затаенный замысел – написать пьесу. Несколько раз начинали. Пытались делать инсценировки собственных романов, – но все это было «не то». И только в самом, можно сказать, конце, уже на излете, написали мы наших «Жидов», не имея, впрочем, ни малейших намерений увидеть это на сцене. Мы писали нашу единственную пьесу не для того, чтобы ее играли, а лишь для того, чтобы ее читали. К нашему изумлению, у пьесы этой возникла определенная сценическая история, ее и сейчас, кажется, регулярно ставят в Москве в театре на Бронной, а было время, когда она шла в добром десятке театров, по всему Союзу. К сожалению (или к счастью?), мне так и не довелось увидеть ее на сцене. Может быть, это к лучшему: я видел видеозапись, и она произвела на меня обычное тягостное впечатление, – все много и бессмысленно двигаются по сцене, с авторским текстом отнюдь не церемонятся, и – главное! – кричат. Все кричат. Ни одного человеческого слова, ни одной естественной интонации. Кричат!
