Про благородного дворянина, попавшего в совсем неблагородные условия, но сохранившего себя и снова оказавшегося на коне. Отношения начальник/подчиненный, война и военнопленные, издевательство над стокгольмским синдромом, пафос и патриотизм, сомнительное согласие и любовь с последнего тыка.
========== Часть первая: Как поймать ==========
Эштон любовался осенним снегом и летящими по ветру черными листьями. И улыбался. Сегодня он стал начальником департамента планирования в Министерстве тяжелой промышленности, и радость рвалась из него сияющей волной.
Жизнь удалась, думал он, выходя на улицу. Услужливый швейцар распахнул двери и раскрыл зонт, провожая его до машины. Эштон стал самым молодым директором за всю историю их замшелого Министерства — всего тридцать пять лет. И самым красивым — самодовольно отметил он, поймав свое отражение в затемненном окне машины.
Резкий порыв ветра вывернул зонт и сбил фуражку швейцара, распахнул модный тренч новоиспеченного директора и разметал его темно-русые волосы. Эштон картинно задержался, окидывая взглядом бегущего привратника, склонившегося в полупоклоне водителя, придерживающего ему дверцу, трепещущий на ветровом стекле красно-желтый листок клена…
— В клуб, — сказал он, усевшись.
Сегодняшний вечер следует отметить как-нибудь иначе, чем обычно (работа до ночи, получасовый визит к содержанке или в веселый дом на обратном пути, и все). Нет, он поедет в клуб, не без приятственности пообщается с нужными и влиятельными людьми, а по дороге домой заедет на часок к содержанке или в веселый дом. И это будет, как вечер перед выходным.
Уже заходя в клуб, он обернулся, словно уцепившись за что-то, и встретился взглядом с идущим по тротуару мужчиной. Тот был строен, широкоплеч и оборван. Волосы у него были непривычно светлые, а глаза — непривычно темные. “Беженец”, — подумал Эштон с легкой брезгливостью и прошел внутрь.
Все шло просто замечательно. Эштон удачно продул партию в вист товарищу военного министра, а под стаканчик виски позже — обсудил с ним перспективы танкостроения. К нему постоянно подходили с поздравлениями и многозначительными разговорами. Власть и популярность плескались и кружились вокруг, а все эти потомки старых фамилий уважительно говорили с ним, обтекая его щедрой и любезной волной.
У Эштона не было звучной фамилии, его отец был скромным чиновником в министерстве образования, мать — купеческой дочерью. Но сам он словно с рождения был предназначен для большего: всегда лучший, всегда в центре внимания. Он был благодарен родителям, сумевшим обеспечить ему блестящее образование, и непременно навещал их не менее трех раз в году: на дни рождения и Рождество. Хотя ничего уже давно не связывало его с этими людьми, кроме ежемесячно высылаемых им денег.
Клуб он покидал весьма довольный проведенным вечером.
На ночной улице было необычайно тихо, даже ветер улегся. И взгляд его снова наткнулся на давешнего беженца. Тот медленно выходил из-за угла, опустив голову. Вся его фигура — красивая и сильная — выражала безысходную усталость. Шаг беженца все замедлялся и замедлялся, пока совсем не замер. Он сел на ступеньки, закрывая руками лицо.
Эштон закурил, оправдывая перед собой задержку. Ему захотелось окликнуть беженца и посоветовать ему не задерживаться, если не хочет получить по шее. Но пока он зажигал сигару, на улицу выскочил швейцар и пнул беднягу в бок, рявкнув: “Пшел вон, подонок”.
Беженец вскочил и попятился, глядя на них так, словно совсем еще не привык к тому, что его гонят от дверей, в которые он и не стучался. И Эштон снова удивился, какие темные глаза у этого дойстанца. Дойстанцев было немного на улицах столицы, беглецов от жестоких последствий гражданской смуты в их стране, и Эштон, конечно же, никогда не заглядывал им в лица. А у этого лицо оказалось красивое, словно выточенное искусным скульптором из светлого камня.
— Охолони, милейший, — Эштон махнул рукой швейцару, указывая на двери — пост, мол, там.
И подошел к застывшему беженцу:
— Чего отираешься здесь, приятель?
— Работу искал, — ответил тот. И по тому, как чисто звучала его тихая речь, и с каким привычным достоинством развернул он плечи, Эштон понял, что провести часок в гостинице можно не предлагать. Из благородных, откажется. Но красив, зараза. Лет тридцать, в самом мужском соку, Эштон как раз таких любил.
— Не нашел? — спросил он, затягиваясь.
— Нет.
— Не в том районе ищешь.
Дойстанский беженец молчал, глядя мимо.
— Или не привык работать руками? — сам не зная уже зачем, донимал его Эштон.
— Привык. Просто, видите ли, любезный господин, там мало платят.
— Зачем же тебе много денег… приятель?
Мужчина остановил на нем темный взгляд, словно что-то решая, а потом спросил в ответ:
— Зачем вам беспокоиться о таких вещах… любезный господин?
И Эштон внезапно вдохновился:
— Понимаете ли, я — директор министерского департамента, и очень много работаю, мне нужен второй секретарь, который мог бы самоотверженно просиживать со мной по шестнадцать часов в сутки. А вы, я вижу, образованный человек и джентльмен, и мне кажется, я могу положиться на вашу честность и трудолюбие.
Лицо беженца дрогнуло, он недоверчиво покачал головой:
— Вы смеетесь надо мной… у меня нет разрешения на работу, да и запрещено иностранцев брать в государственные учреждения.
