– А при чем здесь я? Артем – не моя собственность. Говори, сколько хочешь. Только за красные флажки не выходи. Тебе бы надо поспать. Я пойду постелю.
Юлька пила кофе и, прижмуривая хмельные глаза, учиняла Гаевскому допрос, пока Натальи не было на террасе:
– Вот скажи мне, дорогой друг Артем… У тебя есть жена… Красивая, небось… И все при ней… В самом соку, – само собой… Тебе бы ее, тепленькую, тешить сейчас в спаленке… А ты ведь сюда, к Натахе приехал… Как это понимать, а? Что в душе твоей? У тебя чувства или, извини, банальная сексуальная потребность?
Слегка растерявшийся от таких вопросов, Гаевский лихорадочно соображал, как половчее ответить Юлии. Тут нужна была правда или что-то очень похожее на правду. Но в любом случае – что-то убедительное.
Но он не успел ответить, – на террасе появилась Наталья и увела Юлию в домик.
А потом они сидели на террасе вдвоем. Теплые взгляды, милые слова. Казалось, сосны где-то вверху переставали перешептываться, прислушиваясь к хрипловато-баритонистому мужскому и тонкому, нежному женскому голосу. Потом раздался какой-то щелчок и высокие сосны над красной ондулиновой крышей услышали голос Коэна. Он пел свою знаменитую «Танцуй со мной до конца любви». Когда песня закончилась, сосны услышали тот же женский голос – он звучал уже вроде строго, но то было всего лишь кокетство:
– Здесь целоваться нельзя. Кругом глаза в окнах. Пойдем в дом.
И опят щелчок. И опять эрогенный тенор Коэна…
Едва они вошли в прихожую, как зазвенел мобильник Натальи, – и вся она из теплой, податливой, доброй мгновенно превратилась в холодную, деревянную, злую:
– Да-да-да! – с холодным оттенком в голосе говорила она кому-то, а рукой, только что обнимавшей Гаевского, отмахивалась от него.
– Да-да-да! – снова рыкнула она, – я все поняла… В девять так в девять… Они сейчас уходят. А у тебя во сколько самолет?
Она выключила мобильник, сказала какое-то непонятное «прости» и встала у окна, выходящего на высокий деревянный забор с тыльной стороны дома.
– Подойди ко мне, – уже ласково и тихо сказала она Гаевскому, – вон там видишь две доски с сучьями. Они легко раздвигаются и в них можно пролезть…
Ее глаза при этих словах блеснули шаловливым светом:
– Этот лаз в заборе Таманцев проделал… Ну чтобы не светиться на проходной… Ты можешь завтра ко мне приехать… Лучше прямо с утра…
После этих слов она решительно обняла и стала целовать его так, что Гаевский потерял реальность. То были поцелуи-приглашения, поцелуи-авансы, поцелуи-обещания.
Губы и руки ее, и ее надрывное дыхание говорили больше слов.
Уже вечерело. Гаевский сидел с Натальей на террасе, когда из глубины домика (входная дверь была открыта) раздался недовольный голос Юлии:
– Откуда он, к черту взялся, этот твой Кулинич! Вискарик еще остался? Надо тяпнуть на дорожку…
Юлия налила в фужеры виски – себе и Гаевскому. Наталья пила вишневый ликер.
– Добавь, добавь мне еще, – сказала она, и Юлия при этом посмотрела на нее сочувствующим взглядом. Сказала:
– Я тебя понимаю, ох, как я тебя понимаю, подруженька моя…
Выпив виски одним крупным глотком, она протяжно хукнула, посмотрела на часы и пробубнила:
– Он уже едет. Мне с Артемом Палычем надо линять отсюда.
Когда Гаевский прощался с Натальей, у него возникло какое-то отцовское чувство к ней, – словно он оставлял своего ребенка в лесу.
– Ты держись, держись, подруга, – говорила в тот момент ей Юлия, – все равно это должно кончиться. Я что-нибудь придумаю, если ты не можешь.
Гаевский спустился с крыльца и оглянулся. Он увидел, что Наталья наливает в свой фужер виски. Юлия тоже увидела это.
– Ты помнишь фильм, в котором немец приходит в хату к русской бабе, чтобы изнасиловать ее? – спросила она вдруг Гаевского.
– Конечно, помню. Но ты к чему это?..
– Я к тому, что та русская баба перед тем, как отдаться немцу, попросила его налить ей стакан водки и сказала: «Чтобы не так стыдно было»…
Дальше они шли молча.
Когда Гаевский с Юлией стояли на автобусной остановке, мимо промчался «Брабус» Кулинича.
– Явился, не запылился, – сквозь зубы сказала Юлия.
«Это хорошо, что Кулинич увидел меня с Юлией здесь, – подумал Гаевский, – так наша игра выглядит правдоподобней».
В вагоне электрички, идущей из Мамонтовки в Москву, Юлия снова стала приставать к Гаевскому с теми же вопросами:
– Так у тебя чувства к Наташе или кобелиные страсти? Тебе лишь бы потрахаться или как?
– Чувства, чувства, – ответил Гаевский равнодушным тоном и повернулся лицом к окну.
– Везучая все-таки Натаха, везучая, – со вздохом протянула Юлия, – такого мужчину отхватила. Мне бы так… Чтобы тоже было два мужика… Один для материального благополучия, а другой – для души… Но лучше бы два в одном…
– Ты куда так рано? – спросила его из спальни Людмила, когда он еще в потемках засобирался из дома.
– Работы много, скоро новые пуски ракеты, а мы с программным обеспечением из графика выбились.
Он произнес все это таким достоверным тоном, что сам себе понравился.
– Там в холодильнике перец фаршированный, – сонным голосом Людмилы говорила спальня, – разогрей. А я, извини, еще посплю.
