Свободные в своём проявлении голод и холод как следует разгуляться сну ракетчиков не позволили. К обеду (святое дело!) народ зашевелился. Бодрствующий вахтенный часовой успел вскипятить чай, отпарил хлеб и батоны, разогрел консервы. Моряки, раздражённые их аппетитными ароматами, ещё во сне сладко сглатывали слюнки.
— Подъём! — громко скомандовал я.
В свете тускло поблёскивающей лампы фонаря, продрогшие подводники дружно потянулись к раскалённой буржуйке.
— До чего же у вас мерзкие рожи! Вы только посмотрите: друг друга не узнаете, — не выдержал я и рассмеялся.
— Гы-гы-гы, хо-хо-хо! — раскатисто подхватили все, указывая на разукрашенные сажей лица своих друзей. Особенно усердствовал Карпов. Его «хи-хо-хи» да «ха-хо-ха» на высокой ноте в такт со стуком колёс вылетали за пределы теплушки.
Со скрежетом открылась дверь соседнего вагона. Оттуда выглянул обеспокоенный чумазый Лыткин.
— Что за шум? Чего ржёте? — спросил он.
В свою очередь, высунувшись из нашей двери, Фесенко без слов объяснил ситуацию: ответ чёрными разводами сажи был написан на его лице. Соседний вагон по цепной реакции дружно загоготал!
Кое-как умывшись, моряки хором навалились на пищу. Вскоре целый ряд пустых банок и баночек из-под консервов мясных, рыбных и овощных устилали наш путь следования на снегу железнодорожного полотна.
— Люди, так делать нельзя! — запретил я впредь выбрасывать банки и мусор по ходу движения поезда.
— Это почему же? Все пассажиры мусор выбрасывают из окон вагонов! — задал невинный вопрос всё тот же Карпов.
— Да потому, что эта земля наша и загаживать её никому не позволено. Дошло? Впредь банки и мусор собирать в отдельный мешок. На остановках его выносить и выбрасывать в мусорные баки. Усвоили? — закончил я, думая, что ситуацию разрешил. Но напрасно я размечтался ибо мусорных баков мы так и не нашли….
К концу вторых зимних суток пути моряки окончательно свыклись с холодом и скоростным свистом движения железнодорожного состава. Одним словом, маленько обжились. С набитыми калорийной пищей животами, они от безделья лениво жевали сухари и сушки. С завистью поглядывали на соседнюю теплушку. Предусмотрительный Лыткин прихватил с собой радиоприёмник и оттуда доносилась транслируемая разухабистая музыка и речь дикторов.
— Василий, приходи на остановке к нам с радиоприёмником проводить политинформацию, — предложил я ему.
— Товарищ капитан-лейтенант, конфисковать у этих жмотов музыку и делу конец! — отрубил Фесенко.
— Нельзя! Частная собственность, вернее, личная собственность…. Самим нужно было шевелить извилинами мозгов, — ответил я.
По пути следования наши вагоны отцепляли, затаскивали в тупики и опять подцепляли к формируемым составам. В целом, без особых приключений мы добрались к Беломорску. Тут на товарной станции теплушки опять затолкали в тупик в ожидании товарняка следующего в город Мурманск.
Над нашей головой на станционной вышке голосом местных диспетчеров кричал динамик: правый фланг немедленно на левый фланг, иди сюда, стой! Куда шалава прёшь!?
К концу суток все тайны товарной сортировочной мы познали наперечёт. Правда, куда подевался неуловимый Петренко, которого напрасно призывали прибыть в диспетчерскую, мы так и не узнали. Зато выяснили точно, что простоим здесь больше суток.
Наша смекалистая молодёжь мигом разнюхала, что в местном клубе вечером будут танцы. Они дружно навалились и по всем правилам взяли меня в осаду — просили отпустить свободных от вахты моряков на это животрепещущее мероприятие.
Ноздрёв бухал себя кулаком в грудь:
— Гадом буду, если к назначенному времени все мы не будем стоять, как огурчики перед вашими ясными глазами, уже в вагонах!
— Василий, — обратился я к Лыткину, — сходи с ними в клуб. К 23 часам быть всем дома — то есть в теплушках.
Пришли все без замечаний. Железнодорожники таинственного Петренко так и не нашли. Уставший динамик местного радио выдал тройку мелодий и затих. Диспетчер только изредка сонным голосом давал указания маневровому паровозу о перегоне с пути на путь каких-то блуждающих вагонов. Несколько раз наши теплушки хорошенько тряхнуло и, проснувшись рано утром, мы обнаружили, что к нам за ночь подцепили несколько добротных пульманов.
Как обычно, день грядущий начинался с умывания и завтрака. От наших теплушек клубился пар и, рассеиваясь по окрестностям, распространял густой аромат какао и запах пряностей разогретой тушёнки. На этот, дразнящий аппетит, запах с пульмана соскочил мужик в белом тулупе. Шатаясь, шевеля носом, как локатором, он направился прямо к входу в наши «апартаменты».
Ноздрёв высунул ствол автомата, щёлкнул его затвором и, сделав зверское лицо, гаркнул:
— Стой, кто идёт! Назад! Сюда нельзя!
От неожиданности мужик присел. Он замахал руками и, виновато оправдываясь, запричитал:
— Сосед я ваш. Познакомиться хотел. Очень кушать хочется. Нельзя, так нельзя! Тогда заходите ко мне в гости вы.
Видно было, что жрать он хочет здорово. Дразнящие желудок запахи и отчаянная голодуха, как допинг, придавали ему силы и сноровку в поиске съестного.