– Ты не умер, – повторила она. – Ты здесь.
Ночь выдалась долгая, но все четверо были этому только рады. Спали мало и говорили не о том, что произошло с каждым за время разлуки, а о том, что делать с будущим. Рауль оставался на чеку, потому что доносы были в этих местах обычной практикой, и в самом худшем случае ему пришлось бы воспользоваться висевшим на поясе револьвером. Дом был маленький – кухня и спальня, – а от недостатка света казался еще меньше: с соломенного потолка свисала одна-единственная тусклая лампочка. Хозяин приготовил тушеное мясо, и мужчины с удовольствием набросились на него, а женщины не стали есть, потому что им показалось, что оно попахивает падалью. Лус Элена предусмотрительно привезла консервы из тунца и сардин, сгущенное молоко, три упаковки парацетамола, даже бутылочку эмульсии «агарол» на случай, если у кого-то запор, но Рауль больше всего обрадовался таблеткам «алказельцера», за которые принялся так, будто хотел снять тяжесть не только после этого ужина, но и после всех ужинов за последние годы. «А ты растолстел, – сказала Марианелла. – Не знаю, как тебе удалось, но в герилье ты отъелся». На самом деле Рауль не располнел, а опух от малярии и анемии. Лус Элена присмотрелась к нему, пока он примерял новую рубашку, которую она ему привезла. Рауль снял свою, и в слабом свете мелькнули растяжки на животе.
– Бедный мой сыночек, – сказала Лус Элена. – Как будто беременным ходил.
После ужина, когда начали обсуждать планы, Лус Элена высказалась прямо: «Надо уезжать, сейчас же. Здесь все умалишенные. Мы не можем больше в этом участвовать». Эмесиас напомнил, что в пятистах метрах от дома ждет конвой, а в паре километров с другой стороны проходит шоссе к морю, постоянно патрулируемое военными: бегство было неосуществимо, равнялось самоубийству и к тому же обрекло бы их на преследование до конца жизни. Но сам он, конечно, тоже переживал глубокое разочарование: в последние годы он вел непрерывные политические дебаты с Национальным управлением, и ответом на его критику в ходе недавней конференции стал оскорбительный ультиматум: или он смиряется с существующим положением дел, или выходит из партии. Рауля же много месяцев подряд глодало отчаяние, и теперь, в кругу семьи, он признался себе, что дальше идти не способен. В худшие моменты он подумывал дезертировать, да, дезертировать как трус, и помешала этому отнюдь не сила убеждений, а боязнь огорчить мать, сидевшую в тюрьме, и отца, чьего восхищения он всегда добивался. Теперь все собрались под одной крышей впервые за три года, и каждый поведал историю своего разочарования и своей ярости. Выразить они, в общем, старались одно и то же: неназываемая сила украла у них три года жизни. В полумраке Лус Элена произнесла:
– С нас хватит. Нужно искать выход. Подскажите мне, если знаете – как. Лишь бы только побыстрее.
Это было очень и очень непросто. Герильеро, восстававших против руководства, могли объявить ревизионистами или контрреволюционерами, и их будущее оказывалось запятнано навсегда. Тех, кто покидал ряды герильи по-плохому, ждали жесточайшие наказания. Лус Элена рассказала, что Сильвио, того товарища, что попался вместе с ней в Боготе, недавно по непонятным причинам казнили в отряде: «Расстреляли, как собирались расстрелять Марианеллу». Судьба Сильвио, в общем, не имела отношения к делу, но Лус Элена словно составляла список обид и использовала любые доводы для сочинения обвинительной речи против зыбкого монстра, который преследовал ее семью. Ей хотелось бы, чтобы они уехали сейчас же, чтобы эти минуты в крестьянском доме стали их последними минутами в герилье, чтобы все четверо вышли и вернулись в Медельин, к жизни семьи Кабрера, к ожидавшему их будущему. Но Рауль отказался: никакое разочарование не могло оправдать дезертирства, и к тому же товарищи до сих пор рассчитывали на его участие в операции.
Лус Элена не верила своим ушам:
– И ради этого ты хочешь вернуться? Все кончено, мы уже решили, что все кончено, а ты хочешь вернуться? Чтобы тебя убили уже наконец? Я не понимаю, правда не понимаю.
Рауль только и ответил:
– Меня ждут, мама.