– Отлично! – ответил тот. – Здесь много чего интересного творится.
Первые дни он гулял по набережным Сены, листал дешевые книги у букинистов и мок под непрекращающимся моросящим дождем. Сначала он не мог понять, почему парижане на него пялятся, но потом сообразил, что они удивляются его «ливайсам» – как будто на Левый берег заглянул ковбой. Время от времени он заходил в Лувр или в Оранжери, смотрел итальянскую живопись или импрессионистов и грелся. Садился на последних скамьях церквей, под витражами, и читал, и так в Сен-Жюльен-ле-Повр или Сен-Жермен-де-Пре за рассуждениями Симоны де Бовуар о Китае или рассуждениями Ролана Барта обо всем на свете у него уходили целые часы. Книга Барта называлась «Мифологии». Он проглотил ее за четыре часа одним холодным утром и так восторженно рассказывал о своих впечатлениях, что Лейва сказал: «Так забирай в подарок и не морочь мне голову». Денег, свалившихся на него в колумбийском консульстве, хватило на несколько походов в кино, и в кинотеатре на улице Расин он посмотрел «Дневную красавицу» некоего Луиса Бунюэля. Потом он открыл для себя Синематеку, где показывали неновые фильмы, про которые он много слышал. Кроме того, это оказался самый дешевый из всех способов времяпрепровождения. Он вспомнил слова Лейвы – тот был совершенно прав: в Париже действительно творилось много интересно, особенно у Серхио в голове.
Здесь, на улицах, в кинозалах, на книжных развалах у Сены, он открыл мир, слухи о котором едва долетали в страну Культурной революции. По утрам, когда поэт Лейва уходил на работу во «Фнак», он прогуливался по бульвару Сен-Жермен или вдоль Сены, в зависимости от стоявшего холода, выпивал где-нибудь кофе и отправлялся прямиком в Трокадеро. Вскоре колонны дворца Шайо стали ему такими же родными, как потолки мансарды. Там он посмотрел несколько фильмов Хичкока (в том числе «Окно во двор»), несколько фильмов Куросавы («Расёмон», «Красную бороду», «Семь самураев»), посмотрел «Новые времена» и «Великого диктатора», посмотрел «Гражданина Кейна», и «Касабланку», и «Джонни-гитару». Выходил из Синематеки на эспланаду только под вечер, когда Эйфелеву башню уже окутывала темнота, и пешком шел домой. Эти сорок пять минут одиночества позволяли ему переварить увиденное: он был словно наэлектризован, полон некоего умственного возбуждения, лихорадочно смотрел перед собой и не желал раньше времени расставаться с этими эмоциями и лучистыми образами, так ясно оседавшими на сетчатке, как будто Серхио сам проектировал их на небо или на реку.
Рождество он встретил в компании Лейвы, его старшего брата и длинноволосых мужчин и женщин, которые желали знать абсолютно все про Китай, про Мао и про Культурную революцию: так ли счастлив пролетариат, как рассказывают? Так ли героичен? «Это все правда? – спрашивали они. – Они правда рвут с феодальным прошлым, с тысячелетней историей? Это правда возможно?» Серхио вспомнил, как людей публично унижали, как на их склоненных головах торчали метровые колпаки, означавшие, что носитель виновен в симпатиях к капитализму, как на шеях висели плакаты с крупными иероглифами – «деспот», «помещик», «вражеский приспешник», «контрреволюционный элемент», – вспомнил храмы и музеи, разоренные бешеными толпами, и слухи о расстрелах в деревнях, доходившие до очень немногих. Вспомнил все это и по каким-то таинственным причинам почувствовал, что не может об этом рассказать, что его не поймут, если он такое расскажет.
– Да, – ответил он. – Это правда возможно.
После Нового года те же люди пришли в мансарду к Лейве на политическое собрание. Что-то изменилось. Никто уже не спрашивал с таким ненасытным любопытством про Китай и маоистскую действительность, все, казалось, старались держаться осмотрительнее, а может, просто выпили меньше. Говорили про Роб-Грийе, чьи романы производили фурор, и кто-то вспомнил, что в «Далеко от Вьетнама» Годар признается, что никогда особенно не любил Роб-Грийе. Все засмеялись и посмотрели на молчаливого француза, который наблюдал за остальными, сидя на подушке у стены в позе лотоса. Француз улыбнулся и сказал: «Ну и негодяй же этот Годар». Это был Луи Маль. Серхио собрал всю смелость и признался ему, что смотрел «Лифт на эшафот» в пекинском «Альянс франсез». Но не отважился сказать, что видел этот фильм не меньше шести раз и он сыграл важную роль в его абсурдном, но весьма серьезном решении: стать когда-нибудь, в далеком будущем, кинорежиссером.