— Что-то мне не по себе как-то, — сообщил он Табакову. — Поеду я. К Кольке съезжу.
— А вдруг оне щас прийдут! А тя нет!.. Я один-то не справлюсь! Одного-двух может и отоварю. А вот остальных… Хрен его знает!
— Да не будет их, по ходу. Надули нас как пацанов!
— Ссука! Бля!.. Этого Заяшлова расстрелять мало!
Борисов покинул двор Табаковых, добрался до своего «бобика», сел, завёл двигатель и поехал к Заяшловым разбираться.
Не доезжая до Коли, он заметил, как из проулка мгновенно вынырнул грузовой «УАЗ» со спальником, нездешний, кузов крытый тентом.
Что-то ему подсказывало, что это и есть те самые злоумышленники. Он погнался за ними.
Когда грузовик прибавил газу, сомнений не осталось: это были они.
Мясники свернули на Молодёжную улицу, а там уж рукой подать и до большака. Но Борисов не отставал, упрямо гнал за ними на всех скоростях.
Молодёжная улица заканчивалась, вскоре показался большак. Участковый вдавил педаль акселератора в пол и поравнялся с грузовиком. Он резко крутанул «бобик» в их сторону и бортанул о кабину. Они же в свою очередь задели его, упёрлись в корпус и выбили с дороги.
«Бобик» участкового слетел с большака, сбив на обочине сугроб, и угодил в кювет, опрокинувшись на бок.
Мясники резко дали по тормозам. Они, недолго думая, выбрались из кабины машины и не спеша побежали к кювету.
Борисов, придя в себя, вылез через дверь из покорёженного автомобиля, свалился в снег лицом. У него гудела голова. Его нижняя часть лица была мокрой от крови, так как он сломал себе переносицу. Нашарил мокрыми дрожащими пальцами кобуру, вытащил пистолет.
Злоумышленники спускались к нему.
Борисов, тяжело дыша, попятился, проваливаясь в снег.
— Стоять, бля!.. — прохрипел он. — Не двигаться!.. Перестреляю к ебеням матери!..
Между ними сохранялась приличная дистанция. Мужские фигуры освещали зажжённые фонари «бобика».
Жора Каланча подал голос, ехидно оскалив свою сухопарую физиономию:
— Ты вляпался, мусор! Я знаю, кто ты, что ты и чем ты дышишь!
Борисову не понравилась его блатная менторская интонация, поэтому снял оружие с предохранителя и передёрнул затвор.
— А ну заткнулся быстра!.. Не напугаешь!..
Каланча вальяжно жевал что-то зубами и взирал на участкового как-то свысока, как будто всё знал наперёд.
— Ну чё теперь?! Арестуешь нас?! А?!
Кто-то из мясников смачно харкнул.
— Арестую!.. — Борисов протёр лицо от тающего снега.
— Край те, мусор! Не на тех напал!
И пока Каланча отвлекал Борисова, один из мясников, который был ближе всех к участковому, оказался более ловким, будто всю жизнь занимался этим. В его руке мигом материализовалось вострое лезвие свинокола, которое в мгновение ока, пробив бушлат и форму, проникло в бок Борисова.
Он даже не успел ничего сообразить. Только посмотрел в решительные глаза своего душегуба. Он даже забыл про пистолет, лишь одна мысль застила ему разум: «Какой же я мудак! Парней надо было позвать!.. Мужиков!.. Теперь всё!».
Вот только о жене не успел подумать. Молодчик пырнул его ещё два раза и отступил, чтобы не запачкаться кровью.
Борисов схватился за бок. Ему было больно, и он почувствовал свою тёплую кровь на своей ладони.
И тут мясник вонзил нож ему в шею. Потом ещё раз. И ещё.
Борисов, захлёбываясь, рухнул на колени.
Под ногами мясников скрипел снег, предвещая о конце.
Каланча, довольно улыбаясь, вырвал из его руки пистолет, присел на корточки и ядовито прошептал:
— Зря ты всё это затеял! Не нада было! Мудак!
Борисов, понимая, что скоро умрёт, заглянул в глаза Каланчи, хищные до предела, колючие, как вся жизнь.
Жора ухмыльнулся, поднялся и приставил дуло пистолета к голове Борисова.
— Так нада! Бывает и хуже! — заявил Каланча, держа палец на скобе спускового курка.
Борисов, возможно, хотел что-то сказать, да не смог, смерть его настигла в одно мгновение…
…Участкового нашли лишь рано утром, когда собаки слизывали его мозги со снега. Его простреленная голова едва отходила от шеи. Он окоченел за ночь. А его лицо деформировалось в застывшую маску недопонимания.
Таков Махно, многообразный, как природа.
Махно этой ночью сочинял стихи. Возможно, последние в этой жизни. Ни сегодня завтра придётся вступить в решительную схватку с красными.
Измождённый Нестор Иванович склонился над клочком бумаги, стиснув пальцами короткий карандаш. Чадивший, изредка потрескивающий огонёк свечи, подрагивал от тяжких вздохов, выхватывал из тьмы его лицо, высушенное от изнурительных битв и участившихся в последнее время поражений.
Оный огонёк отражался в его чёрных, не выспавшихся глазах.
Махно испытывал невыносимую тревогу не за себя, а за свой народ (а он никогда не щадил себя, куда ему смертнику туберкулёзному деваться!). Он вёл их за собой к Воле, но не справился со своей задачей, вот это его и беспокоило, от этого щемило в груди, а к горлу подкатывал комок, да такой, что не сглотнёшь.
Давно он не сочинял стихи. Всё стремился прийти к благополучию своего народа через убийства и насилие. А пришёл к краху собственных иллюзий.
