«Беда!» — вздохнул Махно и закусил зубами свой кулак, чтобы не разрыдаться от отчаяния. А ведь он никогда не плакал. Держался стоически, даже когда хоронил своих братьев, матушку свою.
«Не дождутся! Хрен этим жыдам пархатым!» — подумал он и немножко аж развеселился. Но результаты прошедшей недавно резни вновь его привели к унынию и разочарованию. Редело его войско, да и боекомплект истощён. Всего один пулемёт «Maxim», да и тот уже на пределе, того и гляди в руках развалится. «М-да, красиво нас потрепали краснопузые!» — тяжко выдохнул Махно.
Хорошо лишь одно — многие ещё не разочаровались в надежде о великом светлом будущем, когда не будет ни красных, ни белых, ни зелёных, ни чёрных, а лишь вольные люди, дело которых всеобщий труд, всеобщее благо. Устали его бойцы, но не иссяк до конца дух к анархической идее.
Он принёс им правду. Он дал им то, что не мог дать никто, ни интервенты, ни шляхи, ни царёк, ни большевики. Он привёл их к Воле. Он создал именно тот коммунизм, о котором так судачил Ленин, о котором мечтали Бакунин и Кропоткин. Но большевики всё разрушили. Большевики ненавидят конкуренцию.
Нестор Иванович смотрел в окно, где сумерки жевали прошедший день.
В тот момент, когда Нестор Иванович терзался мыслями, махновец, юноша лет эдак двадцати, по имени Гринька, стоял на задворках и любовался люто-красным закатом, лениво разлившимся по горизонту в своей незаурядной красоте.
«Ветрено завтре будет!» — подумал хлопец.
Он вдруг почувствовал на своём лице мягкое дуновение, и вспомнилась его возлюбленная Окся, образ которой затерялся в пылу этой братоубийственной войны. Не забыл её губы — такие же мягкие-премягкие, когда она пылко и жадно целовала его лицо.
Нагрянули в памяти минувшие годы, в которых он остался бравым пацанёнком. А теперь в нём не осталось от того пацанёнка ничего существенного. Всё, что было, ушло. И грустно стало на душе.
Он подумал о Несторе Ивановиче, об этом сильном духом человеке.
Вспомнил Гринька: только он оперился, над губой показались первые поросли усов, и вдруг Махно появился в Гуляй-Поле после долгого заключения, с колючими глазами и суровым выражением лица, живой, непобедимый, познавший, но не поправший смерть. И тогда словно вся природа кричала: «Махно вернулся! Махно вернулся!» А он, этот великий человек, шёл навстречу гуляйпольцам, — такой маленький, такой щупленький, — громким шагом ступая по родной земле.
Гриньке, этому несмышлёнышу, у которого ещё молоко на губах не обсохло, тогда показалось, что Нестор Иванович знал, что будет — и во что всё это выльется.
В сумерках тонул закат. А Гринька стоял и думал о Махно.
Звёздная ночь насмехалась над ним, словно прыщавый подросток.
«Чо этой ночи от меня нады? — встревожено подумал Махно и протёр глаза пальцами, провонявшими порохом. — Вон как смеётся, шельма! Прям хохочет! Надрывается! Будто знает всё…»
Он заглянул в клочок бумаги…
Из его глаз слёзы так и брызнули — не справился он с самим собой, размяк как тюря. И тут же покаялся в своей несдержанности, смахнул рукавом потрёпанного мундира солёные капли.
Он затушил пальцами фитиль свечи, и его обдало с ног до головы темнотой, такой жуткой и такой мертвенно-тихой.
Нестор Иванович встал и, скрипя половицами, вышел в сени, нашарил возле двери свои сапоги, натянул на голые ноги. Прихрамывая, вышел на крыльцо. Осмотрелся.
Тишина, грозная, словно перед бурей. В воздухе отдавало сыростью. Горло сцепила режущая боль. Сглатывать было невыносимо. Тут ещё раненая нога-злодейка так по-дьявольски заныла, спасу на неё нет. Звёздами усеяно всё небо. На фоне иссиня-чёрного мрака сильно выделялись тёмные силуэты хат.
Нестор Иванович вдруг уловил чьи-то неторопливые шаги. Всмотревшись во мглу, он заметил человеческую фигуру и мгновенно потянулся рукой к «Mauser» в деревянной кобуре.
— Кто это там?! — проговорил Махно, резко, дерзко.
— Эт я, Нестор Иваныч, — тут же отозвался молодой, крепкий и знакомый голос.
— Кто «эт я», а? Ты давай там назовись! А то стрельну счас — дырка будет!
— Гринька я!
Махно одёрнул руку от кобуры и небыстро спустился с крыльца. Гринька подошёл ближе, и Нестор Иванович смог его узнать.
— Чо, не спиться?
— На задах был! Закат страшно красный! Завтре ветрено будет!
— Ничо, в степи без ветра никуда! Пойди усни! Сны посмотри!.. Пойди-пойди!
— Схожу, батько! А то дремота какая-та накатывает!
— Устал ты, паря?
— Да не так, штоб…
— Пойди-пойди…
Гринька озарил Махно доброй улыбкой и растворился в чёрном мареве ночи.
На душе Махно отлегло.
«Пущай им хоть сны-то приснятся! Пущай поспят!» — подумал он и тронулся к горизонту. В степь.
А там звонкая тишина, что уши закладывает.
Ветрено. Пасмурно.
