— В «обсирацию» его тащи!..
Белый надрывно зевнул.
«Обсирация» на самом деле была обсервацией, где лежали пьяные ханурики, которые там, как кроме обсираться, больше ничего не умели делать.
Таким образом, Шобон оказался в «обсирации». Уже в сотый раз, или в сто второй.
Шобону снились сны…
Вокруг Шобона лежали обмаравшиеся пьяные тела с головами, руками и ногами…
И тут Шобон понял, что это был не сон, так как у него были открыты глаза. У тех пьяных обмаравшихся тварей, которые якобы ему снились, тоже были открыты глаза.
Шобону хотелось закрыть свои открытые глаза, но ему было интересно взирать в чужие открытые глаза.
Вдруг один из обладателей чужих открытых глаз открыл ещё и рот и вроде как спросил:
— Ты хто?..
— Пёоотр, — ответил Шобон, вдруг вспомнив давным-давно забытое своё имя. — А ты хто?..
— Валеррра…
Они замолчали. Молчали долго. Наверное, полночи молчали. Совсем недолго.
Внезапно под утро, поодаль, ну где-то возле ноги, зашуршало очередное туловище и выдавило из себя:
— А я Витаааля…
— Валеррра, — произнёс Валера.
— Пёоотр, — произнёс Шобон и уснул.
Шобону снились сны…
Пели птицы. Было тепло, никак не холодно. Светило солнце, может потому, что было утро.
Шобон понял, что проснулся.
Окно. В окне — голубое небо.
Валеры не было. И куда-то делся Виталя.
Шобон потянулся — ему было хорошо.
Шобон вышел из обсервации новым, выспавшимся человеком. В коридоре он встретил врача. Тот, аппетитно чавкая, жевал вкусный бутерброд и запивал вкусный бутерброд горячим горьким кофе. И при этом врач разглядывал очередное, обоссанное, пьяное, бесчувственное, почти бездыханное, привезённое, беззаботно брошенное на пол тело.
Шобон заглянул в сытые глаза врача и поклонился ему до пола. А врач как ел, так и ел, как пил, так и пил.
Шобон направился к выходу.
— …Ты, эта-мол-как-его, не теряйся!! — воскликнул ему в спину врач с набитым ртом.
Шобону не хотелось возвращаться к Марфе. Его терзало обида на Васю Кишку и чувство вины.
Шобон шёл, не знай куда, не знай зачем, не знай почему.
Шобон пришёл к мосту, облокотился на перила, харкнул в реку, харкнул ещё раз и с удовольствием посмотрел вдаль.
На пляже, в отличие от Шобона, купались дети.
Шобон стоял, харкался в реку и таращил глаза. О чём-то думал, о чём-то не думал.
Вдруг под ним со стороны реки раздался пронзительный мальчишеский крик:
— СЮДЫ!!! СЮДЫ!!! САНЬКА ТОНЕТ!!! ПАМАГИТЕ!!!
Сердце Шобона сжалось также как очко. Только очко сжалось сильнее. Шобон увидел захлёбывающегося мальчишку…
Шобон бежал ногами, спотыкался, но бежал.
Шобон, вспенивая воду, ворвался в реку с истошным хриплым визгом:
— ПАЦАААН!!! Я ЩАААС!!! ПАЦАААН!!! Я ЩАААС!!! НЕ ТОНИЫЫЫ ТОКА!!! НЕ ТОНИЫЫЫ, ПАЦАААН!!!
Когда-то жил Шобон…
Вид в окне не менялся вот уже тысячи лет, но Пасян этого и не ждал. Его физиономия не выражала эмоций, она вообще ничего не выражала. Лишь глаза, в которых таилась безысходность. Его безликость была одним из свойств его маргинальности.
Кроме него, маргинальность находилось во всём, что его окружало. В его бытовой обстановке. В его стуле, на котором он часто сидел. В его дешёвых сигаретах, которые он курил. В полных и опорожненных бутылках суррогатной водки, которую он чрезмерно употреблял. В пакетике с насваем. Она олицетворялась в его частых и старательных плевках. В его унылом взгляде. В его недееспособности быть человеком.
Маргинальность выражалась даже в оконном пейзаже, где изображалась городская окраина.
Давно Пасян сидел на стуле, отсиживал свою тощую задницу до немоты.
Он не смотрел телевизор, потому что у него не было телевизора, пропил, одним словом.
Он не читал книги, потому что не любил читать, да и не старался любить это дело. Его книгой было окно, грязное, мутное.
Он мало ел, посему мало нуждался в туалете.
Он потерялся во времени и старался потеряться в нём до конца. Хотя он не понимал, что такое время, и что значит — потеряться.
Он не был философом, да и умным человеком он не слыл.
Он был Пасян, отрыжка человечества, шанкр на теле мира.
Он за свою 24-летнюю жизнь не сделал ничего хорошего. Когда в его помощи нуждались, он просто отворачивался, не желая подать руку. Он был трусливым, лицемерным, бездушным, тупым дегенератом.
Пасян сидел на стуле и видел в окне маргинальную часть этого серого города. В окне благоухала серая жизнь, тащилась себе медленно, незаметно, неизменчиво.
Прокопчённое осенью небо врезалось в унылые строения жилых зданий, где влачили свою жизнь такие же пасяны, как и он. Их унылое бремя сдавливало им плечи и тянуло к земле. Голые деревья костлявыми ветвями царапали брюхо небес и дистрофично качались от холодного порывистого ветра. Стёкла дрожали от дуновения, трезвоня в деревянных обшарпанных рамах.
Родителей у Пасяна не имелось. Выпивали они. По своей безалаберности и скопытились. А Пасян был тем яблоком, которое недалеко от той яблони упало.
