Настало молчание, только лошади вдруг одна за другой громко зафыркали, суля путникам удачу.
– На здоровье! На здоровье! – ответили всадники дружно.
Ночь была ясная. Месяц все выше взбирался на небо, утыканное мерцающими звездами, и все меньше, все бледней становился. Притомившиеся бахматы замедлили шаг, да и всадников одолевала усталость. Володыёвский первый остановил лошадь.
– Пора и отдохнуть. Развиднеется скоро, – сказал он.
– Пора! – поддержал его Заглоба. – Глаза слипаются: как ни погляжу на лошадь – всё две головы вижу.
Редзян, однако, решил, что прежде всего следует подкрепиться; он развел огонь и, снявши с лошади переметные сумы, принялся выкладывать припасы, предусмотрительно захваченные из Бурляевой кладовой: кукурузный хлеб, вареное мясо, валашское вино и сладости. При виде двух кожаных мехов, изрядно выпятивших свои бока и издающих сладостное уху бульканье, Заглоба забыл и думать о сне, да и прочие с удовольствием принялись за ужин. Припасов хватило на всех с избытком, а когда наелись вволю, старый шляхтич, утерев полою уста, промолвил:
– До смерти не устану повторять: неисповедимы пути Господни! Ты свободна, барышня-панна, а мы сидим себе тут sub jove[182], радуемся и Бурляево винцо попиваем. Венгерское, конечно, получше, это припахивает кожей, но ничего, в пути сойдет и такое.
– Одному не могу надивиться, – сказала Елена, – как это Горпына столь легко отдать меня согласилась?
Заглоба поглядел сперва на Володыёвского, потом на Редзяна и усиленно заморгал глазами.
– Потому согласилась, что иного выхода не имела. А впрочем, чего таиться, дело не стыдное: мы ее с Черемисом на тот свет отправили.
– Как так? – испуганно вопросила княжна.
– А ты разве выстрелов не слыхала?
– Слыхала, но подумала, Черемис стреляет.
– Не Черемис, а вон этот малый – на месте пристрелил колдунью. Дьявол в нем сидит, спору нет, но чего еще оставалось делать, когда ведьма, не знаю уж, то ли почувствовала что, то ли стих на нее нашел какой-то: уперлась, что с нами поедет, и баста. А как было разрешить ей ехать – она бы мигом смекнула, что мы не в Киев путь держим. Вот он и взял да пристрелил ее, а я зарубил Черемиса. Сущий был монстр африканский; надеюсь, Господь мне его смерть в вину не поставит. Верно, и в аду чертям на него глядеть будет тошно. Перед отъездом из яра я вперед поехал и прибрал тела с дороги, чтобы ты не напугалась и не посчитала это дурным знаком.
Княжна же так ответила:
– Довольно я близких людей в нынешние страшные времена неживыми видала, чтобы покойников пугаться, а все ж лучше поменьше на своем пути проливать крови, дабы не навлечь на себя гнева Господня.
– Недостойно рыцаря так поступать было, – мрачно проговорил Володыёвский, – мне руки марать не захотелось.
– Что теперь, сударь мой, толковать об этом, – сказал Редзян. – Иначе-то никак нельзя было! Кабы кого хорошего положили, дело другое, а это ж богопротивники, вражья сила – я сам видел, как ведьма сговаривалась с чертями. Не того мне жаль, признаться!
– А об чем же ты, любезный, жалеешь? – спросила Елена.
– Богун мне сказывал, там закопаны деньги, а их милости такую подняли спешку, что и близко подойти не нашлось минуты, хоть я место возле мельницы знаю. А сколько добра оставлено в той светлице, где барышня жила, – сердце на куски рвется!
– Гляди, какого слугу иметь будешь! – сказал княжне Заглоба. – Только своего хозяина и признаёт, а так хоть с самого черта шкуру готов содрать и на воротник приспособить.
– Даст Бог, сударь любезный, пан Редзян, на мою неблагодарность тебе сетовать не придется, – промолвила Елена.
– Благодарю покорнейше, барышня! – ответил Редзян, целуя ей руку.
Все это время Володыёвский помалкивал, прикрывая смущение напускной суровостью, и только вино потягивал из меха, пока несвойственная ему молчаливость не привлекла внимания Заглобы.
– Что ж это у нас пан Михал слова не скажет! – воскликнул он и обратился к Елене: – Говорил я, краса твоя лишила его ума и дара речи?
– Ложился бы ты лучше спать, сударь, впереди долгий день! – ответил, смешавшись, рыцарь и усиками стал шевелить быстро, словно заяц для куражу.
