Караульные вышли и немедля его схватили.
– От гетмана, – сказал он им, – к князю Яреме.
Князь еще не сошел с коня и стоял на валу. Лик его был безмятежен, как небо. Огни пожарищ отражались в очах, розовые отблески упадали на белые ланиты. Казак, представ перед Вишневецким, лишился речи, поджилки у него затряслись, мурашки побежали по телу, хотя то был старый степной волк и пришел как посол.
– Ты кто? – спросил князь-воевода, уставив на него спокойный свой взор.
– Я сотник Сокол… От гетмана.
– А с чем приходишь?
Сотник принялся бить поклоны, чуть не задевая челом княжьих стремян:
– Прости, владыка! Что мне велено, то и скажу, моей тут вины нету.
– Говори смело.
– Гетман велел сказать, что гостем в Збараж прибыл и завтра посетит твою светлость в замке.
– Передай ему, что не завтра я пир в замке даю, а нынче! – был ответ князя.
И вправду, часом позже загремели мортиры, веселые крики огласили воздух и в окнах замка запылали тысячи свечей.
Сам хан, услыхав салютную пальбу, гром литавр и пение труб, изволил выйти из шатра в сопровождении брата своего Нурадина, султана Калги, Тугай-бея и множества мурз, а затем послал за Хмельницким.
Гетман, хоть и был уже навеселе, явился немедля и, низко кланяясь, к челу, подбородку и груди попеременно прикладывая пальцы, ждал, покуда его спросят.
Хан долго глядел на замок, сверкавший вдали, как огромный фонарь, и слегка покачивал головою, наконец, пригладив жидкую свою бороду, двумя долгими космами ниспадавшую на кунью шубу, молвил, указывая пальцем на светящиеся окна:
– Гетман запорожский, что там?
– Князь Ярема пирует, о могущественнейший из царей! – ответил Хмельницкий.
Изумился хан:
– Пирует?..
– Завтрашние покойники гуляют, – сказал Хмельницкий.
Вдруг в замке вновь грянули выстрелы, затрубили трубы, и разноголосые восклицания достигли ушей достославного хана.
– Нет бога, кроме Бога, – пробормотал он. – Лев в сердце сего гяура.
И, помолчав, добавил:
– Я б лучше с ним, нежели с тобой, хотел быть.
Хмельницкий вздрогнул. Дорогой ценой оплачивал он татарскую дружбу, обойтись без которой не мог, и при этом ни минуты не был уверен в страшном своем союзнике. Приди хану в голову какая блажь – и орды против казачества оборотятся, а это означало неминучую всем им погибель. И другое Хмельницкому было известно: хан хоть и помогал ему ради добычи, ради даров и несчастных ясырей, но, почитая себя законным правителем, в душе стыдился, что поддерживает мятеж, поднятый против короля, что выступает на стороне какого-то «Хмеля» против самого Вишневецкого.
Казацкий гетман частенько теперь напивался пьян не по давнему своему пристрастию, а с отчаяния…
– Великий государь! – сказал он. – Ярема враг твой. Это он отнял у татар Заднепровье, он мурз, точно волков, всем на устрашение на деревьях вешал, он на Крым с огнем и мечом идти замыслил…
– А вы разве не разоряли улусы? – спросил хан.
– Я раб твой.
Синие губы Тугай-бея задрожали и клыки засверкали: был у него меж казаков заклятый враг, который некогда его чамбул наголову разбил и самого не скрутил чудом. Имя этого врага теперь вертелось у него на языке; движимый неудержной силой воспоминаний и жаждой мести, он не сумел себя превозмочь и проворчал тихо:
– Бурляй! Бурляй!
– Тугай-бей! – тотчас отозвался Хмельницкий. – Вы с Бурляем по мудрому приказанию светлейшего хана прошлый год воду на мечи лили.
Новый залп из замковых орудий прервал дальнейшую беседу.
Хан, вытянув руку, описал в воздухе круг, обхватывающий город, замок и окопы.
– Завтра это мое будет? – спросил он, обращаясь к Хмельницкому.
– Завтра они умрут, – ответил Хмельницкий, не сводя глаз с замка.
И снова принялся бить поклоны и руку то к челу, то к подбородку, то к груди прикладывать, посчитав, что разговор окончен. Да и хан, запахнувши кунью шубу, поскольку ночь, хоть и стоял июль, была холодная, молвил, повернувшись к шатрам:
– Поздно уже!..
Тотчас все, словно приведенные в движение, одною силой стали кланяться, а он неспешно и степенно прошествовал к шатру, повторяя вполголоса:
– Нет бога, кроме Бога!..
Хмельницкий тоже пошел к своим, бормоча дорогою:
– Все тебе отдам: замок, и город, и пленников, и добычу, но Ярема мой, а не твой будет, хоть бы мне и животом своим пришлось поплатиться.
Мало-помалу костры стали меркнуть и гаснуть и шум сотен тысяч голосов затих; кое-где лишь еще посвистывали сопелки да покрикивали татарские конепасы, выгонявшие лошадей в ночное, но вскоре и эти звуки смолкли, и сон объял несметные полчища татар и казаков.
Только замок гудел, гремел, салютовал, словно в нем играли свадьбу.
