Начатая фраза замерла на устах пана Заглобы. Казак сидел за столом неподвижно, но лицо его словно бы свело судорогой, оно было бледно, глаза закрыты, брови сдвинуты. С Богуном происходило что-то ужасное.
– Что это ты? – спросил пан Заглоба.
Тот стал судорожно махать рукою, а из уст его послышался приглушенный, хриплый голос:
– Читай давай второе.
– Второе – княжне Елене.
– Читай! Читай!
Заглоба начал:
– «Милая, возлюбленная Елешка, сердца моего госпожа и королева! Поскольку по княжескому делу я немалое еще время в этой стороне пробуду, то пишу я к тетке затем, чтобы вы в Лубны сразу же ехали, где никакая твоей девичьей чести обида от Богуна случиться не может и взаимная сердечная склонность наша риску не подвергнется…»
– Довольно! – крикнул вдруг Богун и, обезумело вскочив из-за стола, прыгнул к Редзяну.
Чекан фыркнул в его руке, и несчастный отрок, пораженный в самую грудь, охнул и грянулся на пол. Безумие овладело Богуном, он бросился к пану Заглобе, вырвал у того письма и сунул их за пазуху.
Заглоба, схватив бутыль с медом, отскочил к печке и крикнул:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Человече, ты очумел, что ли? Спятил ты, а? Успокойся, опомнись! Окуни башку в ведро, черт бы тебя подрал!.. Да слышишь ты меня?
– Крови! Крови! – выл Богун.
– Ты что, сбесился? Окуни же башку в ведро, сказано тебе! Вот она, кровь, ты ее уже пролил, причем невинную. Он уже не дышит, парнишка этот бедный. Дьявол тебя попутал или сам ты есть сущий дьявол? Опомнись же, а нет – пропади ты пропадом, басурманский сын!
Выкрикивая все это, Заглоба протиснулся по другую сторону стола к Редзяну и, склонившись над ним, стал ощупывать пострадавшему грудь и прикладывать ладонь ко рту его, из которого неудержимо бежала кровь.
Богун же, схватившись за голову, скулил, точно раненый волк. Потом, продолжая выть, упал на лавку, ибо душа в нем была истерзана бешенством и страданием. Внезапно он вскочил, подбежал к двери, выбил ее ногой и выбежал в сени.
– Беги же, чтоб тебе пусто было! – невнятно проворчал пан Заглоба. – Беги и разбей башку об конюшню или об овин, хотя, рогоносцем будучи, мог бы уже и бодаться. Вот это рассвирепел! В жизни ничего подобного не видывал. Зубами, как кобель на случке, стучал. Но паренек-то живой еще, бедняга. Ей-богу, если ему этот мед не поможет, значит он солгал, что шляхтич.
Говоря это, пан Заглоба пристроил голову Редзяна у себя на коленях и потихоньку стал вливать в его посинелые уста мед.
– Проверим, есть ли в тебе кровь благородная, – продолжал он, обращаясь к лежавшему в беспамятстве. – Ежели, скажем, еврейская имеется, то, приправленная медом или же вином, она кипеть станет, мужичья, будучи ленивой и тяжелой, вниз пойдет, и только шляхетская возвеселится и отборный сотворит состав, каковой телу мужество и удаль сообщает. Другим нациям Господь наш Иисус Христос тоже дал напитки, дабы каждая достойно утешена могла быть.
Редзян тихо застонал.
– Ага, еще хочешь! Нет, пане-брате, позволь же и мне… Вот так! А сейчас, раз ты живой оказался, перенесу-ка я тебя в конюшню и уложу где-нибудь в уголку, чтобы это чудо-юдо казацкое тебя не растерзало, когда вернется. Опасный он друг-приятель, черти бы его драли! Ибо на руку, не умом он скор, как я погляжу!
После этих слов пан Заглоба поднял Редзяна с легкостью, свидетельствующей о необычайной силе, и вышел в сени, а затем – во двор, где человек десять казаков, сидя на земле, играли в кости на разостланном коврике. Увидев его, они вскочили, а он сказал:
– Хлопцы, возьмите-ка этого паренька и положите на сено. И пускай который-нибудь сбегает за цирюльником.
Приказ был незамедлительно исполнен, потому что пан Заглоба, будучи другом Богуну, пользовался среди казаков большим почетом.
– А где же это полковник?
– Коня велел подать и на полковую кватеру поехал, а нам сказал быть наготове и коней под седлом держать.
– И мой взнузданный?
– Эге ж.
– Тогда веди его сюда. Значит, я полковника в полку найду?
– Да вон же он сам едет.
Действительно, сквозь темную арку ворот видать было Богуна, подъезжавшего со стороны площади. Позади него в некотором отдалении показались пики более сотни молодцев, как видно готовых в поход.
– В седло! – крикнул сквозь подворотню Богун находившимся на дворе казакам.
Все кинулись исполнять приказание. Заглоба же вышел из подворотни и внимательно поглядел на молодого атамана.
– В поход собрался? – спросил он.
– Собрался!
– А куда ж тебя черти несут?
– На свадьбу.
Заглоба подошел поближе:
– Побойся Бога, сынку! Гетман велел тебе город стеречь, а ты и сам уезжаешь, и солдат уводишь. Приказ нарушаешь. Тут подлый народ спит и видит на шляхту кинуться; город погубишь – на гнев гетманской себя обречешь.
– На погибель и городу, и гетману!
– Головой за это ответишь.
– На погибель и моей голове!
