– Не
– А зимовник этот как зовется?
– Гусла.
– Напоите-ка коней.
– Нету воды, высохла. А откуда вы едете?
– От Кривой Руды.
– А куда?
– В Чигирин.
Чабаны переглянулись.
Один из них, черный, как жук, и косоглазый, уставился на пана Заглобу и, помолчав, сказал:
– А зачем с большака съехали?
– А там жарко очень.
Косоглазый положил руку на повод пана Заглобы:
– Слазь, панок, с коня. Незачем тебе в Чигирин ехать.
– А это почему бы? – спокойно спросил пан Заглоба.
– А видишь ты вот этого молодца? – спросил косоглазый, указывая на одного из товарищей.
– Вижу.
– Он из Чигирина
– А знаешь ли ты, мужик, кто за нами в Чигирин следует?
–
– Князь Ярема!
Наглые лица чабанов во мгновение стали смиренными. Все, точно по команде, поснимали шапки.
– А знаете ли вы, хамы, – продолжал пан Заглоба, – чтó делают ляхи с теми, которые
–
– А, прохвосты!
–
– Без вас обойдусь, сам со слугою поеду. Где тут Кагамлык? – спросил он грозно.
– От, две мили отсюда! – сказал косоглазый, указывая на череду зарослей.
– А на дорогу этим путем ворочаться или по берегу доеду?
– Доедете, пане. В миле отсюда река к дороге сворачивает.
– Эй, слуга, ну-ка давай вперед! – сказал пан Заглоба, обращаясь к Елене.
Мнимый слуга поворотил коня на месте и мигом ускакал.
– Слушать меня! – сказал Заглоба мужикам. – Ежели сюда разъезд придет, сказать, что я берегом на большак поехал.
– Добре,
Через четверть часа Заглоба опять ехал рядом с Еленой.
– Вовремя я им князя-воеводу выдумал, – сказал он, прищурив глаз, закрытый бельмом. – Теперь они целый день сидеть будут и разъезда ждать. От одного только княжеского имени у них дрыготня началася.
– Ваша милость таково быстро соображает, что изо всякой переделки выпутаться сумеет, – сказала Елена. – И я Бога благодарю, что послал мне такого опекуна.
Шляхтичу эти слова пришлись по вкусу, он усмехнулся, погладил рукою подбородок и сказал:
– А что? Есть у Заглобы голова на плечах? Хитер я, как Улисс, и должен тебе, барышня-панна, сказать, что, ежели бы не хитрость эта, давно бы меня вороны склевали. Но что же нам делать? Надо спасаться. Они и вправду в близость княжеских войск поверили, ибо ясно же, что князь не сегодня завтра появится с мечом огненным, аки архангел. А ежели б он заодно и Богуна по пути извел, я бы дал обет босиком в Ченстохову пойти. А хоть и не поверь чабаны, ведь одного упоминания о княжеской силе довольно было, чтобы их от покусительства на живот наш удержать. В любом случае скажу я тебе, барышня-панна, что наглость их – недобрый для нас signum[83], ибо означает это, что мужичье здешнее о викториях Хмельницкого наслышано и час от часу будет становиться нахальнее. А посему следует держаться нам мест безлюдных и в деревни заглядывать пореже, так как сие небезопасно. Яви же, Господи, поскорее князя-воеводу, ведь мы в такую ловушку попались, что будь я не я, хуже и придумать трудно!
Елена снова встревожилась и, желая услышать из уст пана Заглобы хоть одно обнадеживающее словечко, сказала:
– Теперь я уж вовсе уверовала, что ты, сударь, и себя, и меня спасешь.
– Это конечно, – ответил старый пройдоха. – Голова затем и есть, чтобы о шкуре думать. А тебя, барышня-панна, я уже так полюбил, что, как о собственной дочери, о тебе печься буду. Самое скверное, сказать по правде, то, что непонятно, куда удирать, ибо и Золотоноша эта самая не очень верное asylum[84].
– Я точно знаю, что братья в Золотоноше.
– Или да, или нет, потому что могли уехать; и в Разлоги наверняка не той дорогой, какой мы едем, возвращаются. Я-то больше на тамошний гарнизон рассчитываю. Ежели бы этак Бог дал полхоругвишки или полрегиментика в крепостце! А вот и Кагамлык! Теперь хоть очереты под боком. Переправимся на другой берег и, вместо того чтобы вниз по реке к большаку пойти, пойдем вверх, чтобы следы запутать. Правда, мы окажемся близко от Разлогов, но не очень…
– Мы к Броваркам ближе будем, – сказала Елена, – через которые в Золотоношу ездят.
– И прекрасно. Останавливайся, барышня-панна.
