Огнем, мечом, крестом полностью

— Под щитами полежать хочешь, пока тебя там на хмельном пиру мунгалы своими задницами задавят как киевлян безмозглых. Забыл, кто их послов смерти предать уговаривал больше других — вот и кара пришла в отместку. Нам с черниговцами проще будет отпрыгнуть в стороны, и пусть киевляне в центре окажутся. Тогда на кого мунгалы ни кинутся, другой бить сможет. У нас с тобою, да с Даниилом, да другими князьями пять тысяч кованой рати без малого, у черниговцев более четырех, у киевского князя три тысячи дружинников сообща наберется. Двенадцать тысяч — да у Мономаха намного меньше было, когда он степь замирял. Пешцев еще десять тысяч, и столько же половцев — вся южная Русь сюда пришла. Тут нужно мунгалам укорот дать, а для того не лезть на них, а также хитростью действовать. Подставим киевлян и черниговцев, пусть им холку намылят, а мы в спину ударим ворогу. И кто тогда победителем будет? И кому достанется больше других?

— Половцам, кому же еще — когда они обоз захватят. Тестю моему, Котяну свет Сутоевичу — истребят их мунгалы, — зло засмеялся «Удатный», сцепив пальцы — главного хана половцев он недолюбливал.

— Свое мы возьмем, брате, жадных в первую очередь убивают. И глупых тоже, как Стрый. Нам лучше с тобою сейчас к Мстиславу Святославовичу поехать — уговорить его принять командование конной ратью. Не гневись, выслушай. Он первым в битву и ринется, да разбит будет по незнанию своему. Потом уговорим Мстислава Романовича взять командование всеми пешцами и обозом — и пусть на холме сидит, выжидает, как квочка на яйцах. А тот, кто не сражается, ни славы, ни добычи не имеет. Так что придется ему нам свою дружину отдавать под начало. Тестя твоего Котяна и Юрку Кончаковича улещать не придется — они сами в обход идти попросят, чтобы на обоз напасть. И поделом — чем мунгалы больше половцев истребят, тем лучше. Вот тогда мы своим кулаком и жахнем…

Плененные русские князья умирают мучительной смертью на пиру, который устроили монголы после победы на Калке в 1223 году. До начала нашествия остается меньше пятнадцати лет…

— «Братьям» деваться некуда — у них земля под ногами гореть снова начала. К тому же достаточно еще тех, кто жил раньше, когда крестоносцы на этих землях еще не появились. И они помнят об утраченной свободе, и начали осознавать кто для них настоящий враг.

Лембиту говорил сам с собою на русском языке, как он уже частенько делал — очень остро желал услышать именно современный язык, а не тот, на котором говорили нынешние русичи. Пусть вполне понятный, и он им сам овладел в достаточной степени, но не родной, не привычный с детства. И при этом внимательно разглядывал строящихся для сражения крестоносцев, длинные колонны которых выходили из-за леса. Конных было примерно десятая часть, не больше полутысячи, в белых плащах с узнаваемыми знаками «братства». Собственно рыцарей, командоров, фогтов, приоров и прочих там магистров было не так и много — даже полторы сотни не наберется, все остальные всадники хотя на отдалении выглядят как рыцари, но таковыми не являются — оруженосцы, конные мечники и слуги, прочая вооруженная челядь. Совсем немного арбалетчиков верхом — они появились со времен третьего крестового похода, как он припомнил, но не прижились — во всем проигрывали конным лучникам. Больше было орденской пехоты — «сержанты», копейщики, мечники с треугольными щитами, и арбалетчики, куда без них. Вот только меньше, много меньше, чем сейчас у его воинства, и конструктивно худших — без прикладов и целиков, заряжание или с «когтя», или с помощью рычага, так называемой «козьей ноги». А вот тяжелых ручных арбалетов, на которых тетива натягивается с помощью ворота, таких нет. Да и зачем они, командование орденом прекрасно понимало, что тяжелых доспехов нет даже у псковичей с новгородцами, не говоря об эстах и ливах. Всего орден вывел, как подсчитали, около двух тысяч ратных людей, да еще тысячи три вспомогательного войска из союзных латышей и латгальцев, да немногих оставшихся верными ливов. С последними все ясно — терпели, терпели и восстали. Родственный эстам народ, говорящий с ними на схожем языке, привычный к рыболовству и охоте, не мог стать надежной опорой крестоносцам. И потихоньку их земли занимались латышами и латгальцами, что занимались земледелием — и это поощрялось магистрами, ведь все прибывающих крестоносцев нужно хорошо кормить. Потому непокорных ливов, не желающих горбатится на полях для новых хозяев, нагло усевшихся на шею целым народам, это бесило больше всего. Но репрессии шли постоянно, каждый раз уходящим в леса рода, давали кровавые уроки — шло самое настоящее физическое истребление, и не только мечом. Куда больше несчастных умирало от голода, недоедание стало обыденным.