Огненная королева полностью

Роуз вышла из восточной башни дворцового крыла слуг на прачечный двор и пошла по тропинке между теннисной зеленой площадкой и ристалищем, которыми после смерти короля Генриха практически не пользовались. Ни покойный сын Генриха, король Эдуард, ни нынешняя королева не имели склонности к спорту. Естественно, женщины никогда не принимали участия в рыцарских турнирах. Роуз всегда считала, что это очень несправедливо, потому что сталкивать соперника с лошади тупым копьем наверняка было весело. Сама она стала очень хорошей наездницей, с тех пор как переехала к бабушке. Бабушка арендовала для нее чудесного пони, Айви. Но ей не нравилась мысль, что в турнире Айви могла бы пострадать. Скорее всего, король Генрих потерял на турнирах не одну лошадь.

Туман над землей, казалось, стал гуще, когда она дошла до конца дорожки, прижимая подарок к груди. Вскоре Роуз едва видела собственные ноги. Ее поразило странное ощущение: как будто она растворялась в этом тумане по несколько дюймов зараз, начиная с лодыжек. Словно Чеширский кот из «Алисы в Стране чудес», который время от времени исчезал, оставляя лишь улыбку.

К тому времени как она свернула в уединенный сад, вокруг уже вовсю кружился туман. Каменные статуи прорезали густой поток, струившийся по саду. Но сад был заброшен. Несмотря на то что стояла уже середина марта, погода больше напоминала зиму, словно февраль задержался и не дал растениям и кустарникам обзавестись листвой. Бутоны были плотно закрыты и почти увяли. Ни намека на цветение. Она бывала в этом саду и раньше, в то же время года, после смерти Генриха VIII, и тогда все выглядело совсем не так. Совершенно. Она подошла к топиарию под названием «королевский шут». Этот кустарник распускался раньше других, большими, как блюдца, цветами. Обычно в это время года у него набухали зеленые бутоны с ярко-розовой сердцевиной. Но сейчас бутоны были тщедушными и будто увяли на стебле. Увидев эти сухие ростки, Роуз подумала об упрямстве, словно все отказывалось цвести. Природа объявила бойкот!

Впереди она заметила каменную гриву льва, развевавшуюся в безветренной ночи. Прямо напротив была скамейка. Она тихо подошла, села и посмотрела на небо. Рассветное бдение. Девочка пыталась успокоиться, но сердце колотилось. Небо светлело. Сошел ли с неба слой тьмы? Да, она была уверена, что на востоке бледно-розовым цветом занялась заря.

Николас Оливер затаил дыхание, когда зашел за угол и краем глаза заметил свою дочь Роуз, неподвижную, словно каменная статуя. Голова повернута на восток, в сторону рассвета, в руках какой-то сверток. Это казалось ему чудом. Она вернулась. Он понимал, что другие люди в его веке даже не знали, что она уходила. Это странная особенность путешественников во времени из двадцать первого века. Когда ее мать, Розмари, уходила, ему казалось, что прошло не больше минуты. Тем не менее когда она возвращалась, то часто удивлялась, что время года успело смениться. Розмари могла сказать: «Ой, при мне была весна, а сейчас уже почти листопад». Это слово она иногда использовала вместо «осени».

«Правда? – отвечал он. – Честно говоря, мне кажется, что, с тех пор как я видел тебя в последний раз, прошло не больше нескольких минут». Но потом эти несколько минут растягивались на часы, часы – на дни, а те – на недели. И все-таки он был единственным, кто замечал это в Ричмондском дворце, где Розмари служила Анне Болейн. А позже – в Хэтфилде, куда отвезли в младенчестве принцессу Елизавету. Наконец, когда недели растянулись на месяцы, а месяцы – на годы, Николас Оливер понял, что его любимая Розмари ушла навсегда. Они обсуждали возможность привести сюда Роуз, но решили, что это слишком опасно и будет непонятно для дочери. Так что оба сошлись на том, что этого никогда не случится. Но потом Роуз попала сюда самостоятельно. Теперь она снова вернулась и до сих пор здесь, несмотря на его предупреждение.

Он вышел на хрупкий свет зари, как только она подняла голову. Роуз вскочила на ноги и бросилась в объятия к отцу, а он прижал ее к груди.

– О, Роуз! Дочка!

Роуз почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Как будто наполнилась пустота, которой она не замечала.

Отец посмотрел на сверток у нее в руках:

– А это что?

– Подарок для тебя, папа.

– Что? Подарок? По какому поводу?

– Ну, там, откуда я пришла, сейчас Рождество… точнее, канун Рождества.

– Как странно! А здесь восемнадцатый день марта. Но время постоянно теряется, как обычно говорила твоя мама.

Они вместе подошли к скамейке. Он посмотрел на сверток:

– Какая странная бумага. Такая яркая. Кто этот маленький толстяк в красном костюме?

– Санта Клаус.

– Кто?

– Ну, до того как его придумают, осталось еще несколько веков. Он в некотором роде Святой Николай.

– А, ты имеешь в виду христианского мученика из Греции? Меня назвали в его честь.

– Видимо, так.

– Я не представлял его таким толстым и веселым.