В этот холодный день вождь был одет в кожаную накидку без рукавов. На его шее висели десятки ожерелий – нанизанных на кожаные шнурки костяных подвесок. При каждом движении костяшки раскачивались и клацали друг от друга. Длинные светлые волосы он не связал на затылке, как простые ургульские воины, а свободно распустил по лопаткам. Неподходящая прическа для боя, но, как видно, Длинный Кулак в бой вступать не собирался. Он кивнул – не в знак приветствия, а выражая удовольствие – и обнажил в улыбке ровный ряд белых зубов с заточенными верхними клыками.
– Так-так… – проговорил он, широко раскинув руки, словно приглашал Валина к щедрому пиру; только угощений никто не приготовил и сесть было некуда.
– Чем они провинились? – спросил Валин, мотнув головой на носильщиков странного трона.
Длинный Кулак поднял брови:
– Они проявили отвагу.
– А тебе это почему-то не понравилось? – удивился Валин.
– Напротив, – возразил вождь, проводя пальцем по ребрам коленопреклоненного носильщика. – Я весьма ими доволен и потому оделил их такой честью.
Валин прерывисто вздохнул:
– Напомни, если соберусь тебе угодить.
– Ты неженка из мягкого мира, – пожал плечами Длинный Кулак. – Тебе не понять.
– А по-моему, все ясно. Причиняя боль другим, ты чувствуешь себя сильным. Таких, как ты, всюду хватает.
Шаман хищно улыбнулся:
– Напротив. Таких, как я, почти не встретишь, а это… – он указал на окровавленные спины носильщиков, – нужно не мне. Это нужно им.
– Бред сивой кобылы!
Длинный Кулак обернулся к Хуутсуу:
– Может быть, ты постараешься просветить нашего гостя?
Та кивнула:
– Вы поклоняетесь слабому богу и потому слабы. Каждый народ имеет такого бога, какого заслуживает.
Как будто это что-то объясняло!
– Мы поклоняемся цивилизованным богам, – возразил Валин. – Я изучал историю вашего культа. Он кровавый и варварский. Зверский.
– Цивилизация! – Длинный Кулак протянул руку, как бы взвешивая слова Валина на ладони. – Варварство… Вы, как лошади в шорах, видите только то, что называет ваш язык. Опасно так доверяться словам.
– Слова обозначают конкретные вещи, – ответил Валин. – Закон, процветание, мир.
– Опять слова, – с усмешкой покачал головой вождь. – Они еще больше все запутывают. Вспомни ваш закон – он же должен служить щитом для слабых?
– В этом его смысл. Мы защищаем тех, кто нуждается в защите.
– Малые дети нуждаются в защите, – терпеливо разъяснил Длинный Кулак. – Но не взрослые мужчины и женщины. Защищать их, навязывать им свое покровительство, думать, что они его желают или в нем нуждаются, – значит лишать их достоинства. Ты назвал нас дикарями, ты сказал, что мы подобны зверям. А я скажу, что это вы с вашим законом и процветанием превращаете мужчин в свиней и женщин в скотину, подчиняя их своей трусливой покорности. Квина научит их поднимать глаза, наполнит благородством их сердца.
– Вижу я благородство Квины.
В поисках доводов в свою пользу Валин указал на согбенные фигуры ургулов. Этот вождь, как бы он ни презирал слова, крутил ими, словно привычным оружием, извращал смысл и подменял контекст, вынуждая Валина переходить от нападения к защите.
– Прекрасный вид – если смотреть с носилок, а не из-под них.
– Ты, – проговорил вождь, распахивая накидку на груди, – конечно, не думаешь, что я оказываю другим почести, которых лишаю себя самого?
Валин сдержал дрожь. Белая кожа была изрезана сотнями линий, словно на плечи ургулу набросили плащ, сплетенный из блестящих рубцов. Ближе к подмышкам мышцы вспучились от заживших проколов – такие раны оставляет копье. Шаман, проследив за взглядом Валина, кивнул:
– Вот сюда… – он коснулся пальцем одного из рубцов, – и сюда воткнули крючья. Целый месяц я провисел на стальных подвесах, а все племя – мужчины, женщины и даже дети – сходилось резать ножами мою плоть, разделяя мое жертвоприношение.
Валин не верил своим ушам. Возможно ли такое? Почти невозможно. Почти. Если ножи не затронули артерий, если шаману давали пить, если кровь из ран временами останавливали, он мог выжить. Откуда-то ведь взялись эти шрамы? Валин вообразил себя висящим на крючьях, как распяленный для забоя зверь: полосами отслаивается кожа, в ранах кишат мухи, язык так распух под степным солнцем, что воздух едва проходит в глотку…
– Ты выжил, – заключил он.
– Ну конечно, – ответил, запахивая бизонью шкуру, Длинный Кулак. – Я приносил жертву Квине, а не Вакари.
– Вакари?
– Бог трусов, повелитель могил.
Валин впервые слышал, как Ананшаэля называют богом трусов, но ему было не до богословских диспутов.
– Чего ты хочешь? – спросил он. – Зачем твои люди связали нас и волокли через всю степь?
Длинный Кулак вглядывался в бегущие облака, словно ветер должен был принести ему ответ.
– Чего я хочу? – протянул он. – Пожалуй, хочу понять, кому помочь, а кого уничтожить.
– Готов сотрудничать. – Балендин выступил вперед и умудрился со связанными руками отвесить неловкий поклон.
Длинный Кулак смерил лича взглядом:
– Валина я узнал по глазам и описанию его отца.
Валин вскинулся на это упоминание Санлитуна, но Длинный Кулак как ни в чем не бывало продолжал:
