Смущение, понял он наконец. Это чувство было ему непривычно; живя среди хин, он много лет его не испытывал. И удивился, встретившись с ним здесь. Что ни говори, ранние годы он провел в роскоши Рассветного дворца, в окружении слуг и рабов, сызмала привык к подобострастию высших министров. Вот как тщательно обработали его монахи, как начисто выскребли все старые привычки, если сейчас он чувствует себя не на месте среди роскоши храма. Жрецы, жрицы и даже их слуги казались ему королями и королевами во всем своем совершенстве, заставляя остро стыдиться грязи под ногтями, засаленной и потертой суконной накидки, колючей щетины на подбородке.
– Ты не рассказывала, что твой дом так красив, – сказал Каден, взмахом руки обозначив всю обстановку разом.
Тристе свела брови, огляделась, словно видела все это в первый раз, и пожала плечами:
– Твой монастырь был красив.
Каден сравнил оставшиеся в памяти простые каменные постройки со смелыми изгибами арок и переливами тканей перед глазами.
– Другой красотой.
– Чистой красотой, – поправила Тристе и понизила голос. – Здесь ты видишь шелка и вина, а под ними… – Она не договорила, мотнула головой. – Даже в храме Сьены не все так мило – ни вещи, ни люди.
Объясниться она не успела, потому что одна из ширм распахнулась и внутрь влетела женщина. Каден ожидал от всех обитателей храма надменной важности, а эта женщина, не замечая ни его, ни Киля, стиснула Тристе в объятиях и зарыдала, снова и снова повторяя ее имя. Очень не скоро она выпустила девушку и в ужасе уставилась на израненное тело дочери.
– Кто это сделал? – гневно спросила она.
Тристе открыла рот, но ничего не сказала и только замотала головой. Морьета снова прижала дочь к груди. Лица уткнувшейся в плечо матери Тристе Каден не видел, но ее руки судорожно мяли ткань материнского платья и плечи вздрагивали, как будто и она плакала.
Он поспешно отвернулся, не зная, куда девать глаза. К нему восемь лет прикасались только умиалы, да и то лишь в наказание за провинности. Он попробовал представить, как это – когда тебя обнимают. Воображение отказывало. Он сотни раз, особенно в первые годы учения, рисовал свое возвращение домой, но его родители, если память его не обманывала, не стали бы плакать, а теперь обоих и в живых не осталось. Не было в Аннуре человека, который захотел бы его обнять. И нигде не было. Каден не успел разобраться в смутном чувстве, вызванном в нем этой мыслью, потому что Морьета наконец отпустила Тристе, вытерла слезы и приветствовала мужчин:
– Прошу извинить меня, господа. Я так давно не виделась с дочерью.
Она с любопытством, оттеснившим недавнюю бурю чувств, оглядела их и перевела взгляд на Тристе. Мать и дочь были похожи гладкими черными волосами и тонкими чертами, только Морьета оказалась на полголовы выше, и Тристе, укрывшись в ее объятиях, выглядела почти ребенком.
– Как ты вернулась? Кто эти благородные господа?
Тристе предостерегающе покачала головой и указала на прозрачные ширмы – Морьета поджала губы, чуть заметно кивнула.
– Еще раз умоляю меня простить. Соблаговолите следовать за мной. Когда вы омоетесь и откушаете, я буду иметь честь принять вас в более уединенной обстановке.
На третий день быстрой скачки от лагеря ургулов они выехали к Белой реке. Валин натянул поводья, оглядывая с пригорка неглубокую извилистую долину. У подножия Костистых гор Белая была настолько мелкой, что местами конь мог перейти ее вброд. Вспененная на каменистых отмелях вода и объясняла ее название. А здесь, тысячью милями западнее, поток становился мощным и темным – четверть мили глубокой воды, напитанной степными черноземами.
– Осторожнее, – предостерег Валин, отводя лошадь на северный склон холма.
Он не слишком опасался встретить аннурский разъезд. До реки оставалось еще несколько миль, а пограничные форты в этой части страны разделяло не меньше двадцати миль. И все же не стоило торчать на гребне темным силуэтом, сразу бросавшимся в глаза из долины. Небо на западе уже тускнело, так что через час можно будет незаметно покрыть оставшееся расстояние.
Лейт шумно вздохнул:
– Вплавь придется? Причем ночью.
– Придется, – рассеянно подтвердил Валин, высматривая на дальнем берегу столбы дыма или другие признаки фортов.
Много лет пролетав на спине кеттралов, он злился, чувствуя на себе тугую петлю горизонта. За пять минут в воздухе он увидел бы все, что нужно, но кто бы дал ему эти пять минут? Он позволил себе вспомнить Суант-ру и понадеялся, что птица сумела добраться до Гнезда. Так и для нее лучше, и ему было бы на руку. Вернувшаяся налегке птица обычно означала гибель крыла, а если их сочтут мертвыми, поиски, скорее всего, прекратят – по крайней мере, дадут ему время подобраться поближе к ил Торнье и выяснить, что происходит. И если понадобится, убить его.
