Он все еще не переварил откровений Балендина. Знал, конечно, что заговор против его семьи захватил высшие сферы аннурского общества и даже Рассветный дворец, – ничем иным нельзя было объяснить соучастия мизран-советника и немалой части эдолийской гвардии. Но с названным именем все изменилось. Да, имя… Если верить Балендину, весь заговор замыслил ил Торнья. Это он держал в руках нити, приводившие в движение Юрла и Балендина, Ута и Адива. Все смерти на его совести.
Что-то темное, зверское обвило сердце Валина и давило, давило, выжигая воздух в легких. Заныли костяшки пальцев, и только тогда он понял, что стискивает поясной нож, и успел наполовину вытянуть клинок из ножен, будто кенаранг уже стоял перед ним. Валин уставился на свою руку: белые костяшки, вздувшиеся под кожей жилы.
– Лошадей здесь оставим? – нарушил его размышления Талал.
Валин помедлил, отбрасывая от себя ярость, незаметно опустил клинок в ножны и кивнул. Такой поток не одолеть даже неутомимым ургульским коням. Значит, от дальнего берега придется бежать на своих ногах, но им было не привыкать. А добравшись до населенных мест, они без труда украдут себе новых лошадей.
– Ни птицы, ни лошадей, – заворчал, отпуская своего коня, Лейт. – С тем же успехом могли записаться в пехоту легионов, поцелуй их Кент.
– Научишься сочувствовать простым солдатам, – поддразнил его Талал.
Лейт уставился на него как на полоумного:
– Хал побери простых солдат! Я для того и шел в кеттрал, чтобы дерьмо не месить!
– Хорошо, что вы умеете плавать, – перебил их Валин. – По крайней мере, вы не сидите в ургульском стойбище.
– Шутишь? Гвенне с Анник достался собственный шатер, дважды в день ургульские детишки носят им еду и мех за мехом той огненной кобыльей мочи, что у них сходит за выпивку. А мы тут остались безлошадными и собираемся окунуться в реку, текущую с ледников. Я в любую минуту променяю свою долю на ургульскую.
Вода была холодна – холоднее моря у Островов; так холодна, что Валин перед переправой заставил спутников до пота носиться по берегу. Любой кеттрал мог чуть не до бесконечности держаться на воде в подходящих условиях, но пробирающий до костей холод этого черного потока в считаные минуты высосал бы силы из самого могучего пловца.
Кадетов безжалостно приучали к холодной воде. Наставники каждый год вывозили нескольких подопечных в Ледяное море, где сбрасывали в воду, предлагая вплавь одолеть полмили до берега. Пустяковое расстояние, но не было случая, чтобы кто-то его преодолел. Валин помнил, как синели губы, наливались свинцом руки и ноги и плотный туман затягивал сознание. Наставники успевали выловить тех, кто начинал тонуть, но ощущения засели в памяти навсегда: ужас, потом медленно скапливающаяся в груди тяжесть, а затем окутывающее мягким одеялом равнодушие.
На середине реки Валин узнал в себе то же тяжелое безразличие, засасывающее его под воду. Он с трудом различал в лунном свете головы Лейта и Талала – темные пятна по обе стороны от себя. Пилот явно ослабел, а обернувшись к Талалу, Валин понял, что все трое едва держатся на воде.
Он перевернулся на бок, приподнял голову и приказал:
– Быстрее!
Губы онемели, слово скатилось с языка холодным камнем, и сперва Валину показалось, что его не услышали. Но вот Лейт, поворачивая голову для нового глотка воздуха, коротко, но красноречиво выбранился и стал грести живее. Талал, кажется, тоже понял приказ. Валин тянул за собой надутый мешок с оружием, поэтому двое спутников стали его обгонять. Он угрюмо перевернулся обратно на живот и удвоил усилия. Долго такого темпа не выдержать, но выбор был небогат: плыви или сдохни.
К тому времени как он добрался до дальнего берега, Талал с Лейтом успели вылезти из воды, но вернулись, чтобы поддержать его на последних шагах. Конечности у Валина застыли и онемели от холода, и, сменив воду на режущий ночной ветер, он едва устоял на ногах. Все трое были обнажены, одежду вместе с оружием увязали в надутый мех. Зубы клацали, горло саднило, мышцы словно прихватило льдом.
– Форму… – выдавил Лейт. – Надо… одеться.
Валин покачал головой. Легкая шерсть черной кеттральской формы прекрасно держала тепло, но в ней после долгого плавания тепла не осталось ни капли. Нужен был огонь, но разводить костер долго, а свет может привлечь аннурские патрули. К тому же южный берег Белой был таким же голым, как северный, – сухая земля и ни единого деревца. Оставалось греться движением.
– Бегом, – взмахнув дрожащей рукой, приказал Валин.
Талал поймал его взгляд, кивнул и тряской рысцой устремился к югу.
Лейт что-то буркнул, протестуя или ругаясь, но от Валина не отстал. Оба, спотыкаясь на кочках, потащились вперед под пляшущими звездами.
Прошло не меньше часа, пока Валин ощутил просачивающееся в плоть первое тепло. С теплом вернулась и чувствительность, а с ней – зуд, следом – боль. Ноги у него были намозолены бегом по островным тропам, но грубая земля здесь била по подошвам, как дубиной, и он успел нажить несколько ссадин, неприятный порез на своде правой стопы и содрал себе ноготь на большом пальце левой.
