– И я догадываюсь, что для тебя важнее. – Хеллелен с отвращением покачал головой. – Я слышал, кто-то зарезал твоего отца. И что? Те же люди явились за тобой?
– Возможно, не только люди, – ответил Каден. – Ты сам сказал, у нас общий враг.
Он бросил взгляд на стоящую у стены Тристе. Чувство вины было острым и колким, как камешек в сандалии. Он отстранил эту боль. Уже ясно, что ишшин ее ни во что не ставят – ни боль Тристе, ни его боль.
– Девица замешана во всем, – сказал Тан. – И в вашей войне, и в войне Кадена. Возможно, у вас с императором больше общего, чем ты думаешь.
Пристально оглядев девушку, Хеллелен сплюнул на камень:
– Что хин слабаки, я знал, но ты, Рампури… Не ожидал, что ты поспешишь пасть ниц перед троном.
Тан пропустил издевку мимо ушей, и Хеллелен, не дождавшись ответа, вновь повернулся к Тристе, присмотрелся к ней и вдохнул сквозь зубы:
– Самка, стало быть? – Он почесал себе щеку кончиком арбалетной стрелы. – Может, у самки больше удастся выведать.
В его голосе зазвенело что-то похожее на лютый голод.
– Ты уверен, что она кшештрим?
– Ты плохо слушал, – ответил Тан. – Никакой уверенности, но есть признаки. Подробности можно будет обсудить, когда ее изолируют. Отведи ее в камеру.
Хеллелен прищурился:
– Ты здесь не командир, монах. – Последнее слово прозвучало как плевок. – И никогда им не был.
Каден узнал отвращение во взгляде Тана – так наставник нередко смотрел на бестолкового ученика.
– Раз струсили, я сам ею займусь. Держитесь подальше. Она проворнее и сильнее, чем кажется.
– А твой возлюбленный повелитель? – осведомился Хеллелен. – Будет вольно бродить по Сердцу?
Кадену хотелось возразить. Он не посягал командовать ишшин, но, будучи императором Аннура, имел с ними общую задачу – охранять врата. И рассчитывал, самое малое, на вежливый прием, на взаимное уважение. И что ему позволят сказать свое слово в решении судьбы Тристе. Впрочем, как говаривали хин: «Надеждой не напьешься, не надышишься и не наешься. А вот задушить тебя она может».
Он уже начал подозревать, что приход к ишшин был ошибкой, и серьезной ошибкой, но, стоя безоружным перед стражей ледяного пруда, вряд ли мог исправить дело. Тристе либо кшештрим, либо нет. В любом случае она заслуживает мягкого обращения, пока не показала себя опасной. Каден повторил бы это снова, но не видел смысла. Он не мог повлиять на ситуацию – не было рычагов. Усилием подавив страх и гнев, согнав с лица всякое выражение, он отступил назад.
Тан не сводил глаз с Хеллелена.
– Каден – мой ученик, а не повелитель, – сказал он. – Я бы посоветовал тебе оставить его на свободе, да только ты, как дитя, любишь идти наперекор.
Ишшин не стали сажать Кадена в камеру, но и доверия ему не выказывали, и присутствие Транта было тому доказательством. Хеллелен велел своему напарнику «проводить и показать дорогу» Кадену, между тем как остальные, в том числе Тан, углубились в другой коридор, грубо волоча за собой Тристе.
«Проводить и показать дорогу» прозвучало достаточно радушно, однако пойти за всеми Трант ему не позволил, а на вопрос, куда увели Тристе, отговорился незнанием. На просьбу отвести его к командующему крепостью Трант пробормотал, что командующий занят. Каден добивался объяснений, рвался хотя бы начать распутывать погубивший отца заговор, но Трант не мог ему ответить, а к тем, кто мог, Кадена не допускал. Оставалось только послушно следовать за провожатым, что Каден и сделал, сдерживая нарастающие недобрые предчувствия.
Город Мертвое Сердце не походил ни на одну из известных Кадену крепостей. Здесь не было ни наружных стен с воротами, ни зубцов и бойниц. Извилистые переходы, низкие своды, полное отсутствие окон подсказывали, что все это скрыто под землей, в толще камня. Свет давали чадящие фонари и дымные факелы, в холодном сыром воздухе висел запах морской соли. На развилках коридора Каден иногда улавливал глухой плеск и шорох волн. Когда этот звук стихал, оставался только хруст камешков под ногами, неровная капель падавшей в ледяные лужи воды и тягостное ощущение тысячетонного камня над головой – немого и невидимого.
Трант остановился наконец в узком зале, уставленном длинными столами и пропахшего солью и застоялым дымом. Указав Кадену место на скамье, он нагрузил два надколотых подноса горячими ломтями белой рыбы и сам сел напротив. Каден уже думал, что этот человек так и будет есть молча, с чмоканьем стягивая губами белую мякоть с костей и недовольно ковыряя еду грязными пальцами.
Трант назвался просто Трантом, не добавив родового имени. Он, как все ишшин, носил тяжелый плащ из тюленьего меха поверх промасленной кожи и шерсти, и на бедре у него, как у всех ишшин, висел короткий черный клинок. Свалявшиеся волосы падали ему на плечи, и, заговаривая, он привычно смахивал пряди со лба. Если ему и довелось вымыться на этой неделе, вода не справилась с грязью, скопившейся под ногтями и в складках кожи на костяшках и на запястьях.
