Киль вздернул бровь:
– Рампури Тан, как и все фанатики, видит мир искаженным. У тебя нет никаких причин меня подозревать.
– Есть причины, – огрызнулся Каден. – Я побывал в Ассаре, в приюте, где детские кости валяются, как сухие ветки.
– Ах, Ассар, – протяжно выдохнул Киль. – Огромная ошибка.
– Ошибка? – повторил Каден. – Вы перебили сотни детей, целый город – и ты называешь это ошибкой?
– Меня там не было, – ответил Киль, – но да, я называю это ошибкой. А ты бы как назвал?
Каден поискал слова:
– Резней! Чудовищным злодеянием!
– Злодеянием…
Кшештрим словно пробовал звуки на вкус.
– Кажется, ты – неудача Шьял Нина и его монахов. Не полная… – он развел руками, – коль скоро ты прошел кента и попал сюда.
Только кивнув, Каден спохватился, что попался на крючок. Пока он не кивнул, Киль не мог знать, откуда он прибыл. Злость уколола его шипом синики.
– Ты сказал, что знал моего отца, – проговорил он, пытаясь вывести разговор на более надежную почву.
Кшештрим кивнул:
– Мы были… Не друзьями, но чем-то вроде.
– Докажи!
Киль подумал.
– Это сложно. Ты с детства жил у хин.
– Я хорошо его помню, – заявил Каден, возмутившись вдруг, что это подобие человека намекает, будто знает Санлитуна лучше его самого.
– Ну ладно, – кивнул Киль. – Помнишь его любимую фразу об управлении империей? «Сильнейший правитель тот, кто меньше всех действует».
Каден десятки раз слышал от отца эти или похожие слова, но, поразмыслив, мотнул головой:
– Это доказывает лишь то, что ты бывал в Рассветном дворце. Или знал кого-то, кто бывал.
Киль искоса взглянул на него:
– Справедливо. А как насчет позиции, которую он всегда оставлял на доске ко в своем кабинете, когда не играл? «Крепость дурака».
Перед мысленным взором Кадена появилась доска с фишками.
– Он оставлял эту позицию, – пояснил Киль, – чтобы напомнить себе о слабости, вырастающей на сознании своей силы; напомнить, что самоуверенность несет в себе зерно гибели.
– Этого я никогда от него не слышал, – сказал Каден.
– Ты много чего не слышал, – ответил Киль. – Тебя отослали лет десяти, не более.
– Это тоже ничего не доказывает: ни что он тебя знал, ни что доверял тебе.
Пленник долго молчал, устремив взгляд сквозь прутья решетки в ту жизнь, которой Каден не видел и не понимал. Наконец глаза его снова остановились на Кадене, и уголки губ тронула улыбка.
– У тебя метка в виде полумесяца на внутренней стороне правого бедра.
Каден едва удержался, чтобы не коснуться темной родинки:
– Откуда ты знаешь?
– Я присутствовал при твоем рождении. Ты вырвался из чресел матери с немалой бодростью, но долго молчал – не кричал, не плакал, только смотрел на мир своими горящими глазами. – Он покачал головой, вспоминая. – Повитухи всполошились, что ты не выживешь, но твой отец их успокоил: «Дитя понимает, что за дорога перед ним лежит, и заранее упражняется в безмолвии». А со временем ты стал плакать, как все людские дети.
Каден онемел. Он не слышал ничего подобного ни от родителей, ни от сестры. И уж конечно, хин такого не рассказывали. Проверить правдивость слов он не мог, но да, метка-полумесяц на бедре была. Была, сколько он себя помнил.
– Зачем ты присутствовал при родах?
– Я историк, – объяснил Киль. – Это мое дело, ради него я существую. Оно и свело меня впервые с твоим отцом.
Каден пытался осмыслить его слова. Все, что он слышал о кшештрим, сводилось к войнам и убийствам, да еще смутно упоминалось об их городах.
– Ты был историком? – переспросил он. – Кшештримским историком?
Киль покивал:
– Ваш язык неточен, но, полагаю, ты назвал бы это «Историк с большой буквы». Я составлял хроники вековых войн моего народа с неббарим, а потом войн с вашим родом. Я видел царствование атмани – их блестящее начало и трагический конец. И видел века правления твоей династии.
Каден долго смотрел на него, прежде чем ответить:
– И этого мало. При моем рождении, должно быть, присутствовало с десяток человек.
– Восемь, – поправил Киль.
– И любой из них мог проговориться о родинке на моем бедре.
Пленник тихо покачал головой:
– Что-то тебе придется принять на веру, Каден. Ишшин эту способность утратили. Ты должен был уже понять, как они не похожи на воспитавших тебя монахов. Они нашли иной путь в пустоту, и этот путь их сломил. Конечно, его показали им мы – ненамеренно, когда здесь еще была тюрьма, когда мы еще испытывали твой род. Мы показали им, как это делается, но они отточили технику.
Каден припомнил рассказ Транта: людям выжигали глаза, отрубали пальцы, рвали зубы в ужасной холодной темноте ради достижения их извращенной версии ваниате. И сюда он затащил Тристе! С ледяным ужасом он думал об этом, между тем как в далеком уголке его сознания продолжался отсчет ударов сердца, счет темного времени.
– Через твой выход можно вытащить Тристе? – спросил Каден.
Киль, помедлив, кивнул:
– Если сумеешь ее освободить. И меня.
Глубоко вздохнув, Каден принялся наводить порядок в мыслях под пристальным взглядом замолчавшего Киля.
– Как мне вас освободить? – спросил он наконец.
– Ключ у стражника. Для начала убей его.
