Одам объявил ее лгуньей, еретичкой и самозванкой. Он велел выволочь ее на крепостной плац, привязать к столбу и, в издевку над ее неколебимой верностью свету, приказал сжечь.
В преданиях остались его слова: «Если богиня света ее любит, пусть богиня света ее и примет».
И Интарра приняла ее.
Мааяла горела – сперва костер едва тлел, захлебываясь в дыму, потом разошелся. Ее плоть обратилась в пламя, и пламя это светило все ярче: алое, потом желтое и, наконец, чистейшей белизны. Пламя поглотило дрова и столб, а Мааяла все стояла, светясь ярче полуденного солнца – так ярко, что Одаму и его воинам пришлось отвести глаза. А отведя глаза, они увидели, что раскалились и камни плаца, засветились красным, желтым, белым светом, загорелись, расплавились и земля вокруг Мааялы Немеркнущей просела, словно она проплавила землю, создав своим жаром и светом Негасимый Колодец.
Так погибла крепость Одама и, согласно хроникам, чуть не погиб он сам. Король едва успел выскочить в потайную калитку, когда стены завалились внутрь, оплыли растопленным маслом. Камень целый месяц хранил жар, а когда остыл, любопытные опасливо заглянули за круг оплавленных валунов и увидели исходивший из Колодца столб света. Одам, каясь в совершенном грехе, подошел к самому краю ямы и глядел на свет, пока не ослеп.
«Плохо служили мне глаза, – сказал он, вернувшись. – Без них я наконец прозрел».
Адер завидовала и слепоте, и прозрению древнего короля. Сквозь струи ливня она различала лишь силуэты, но и того хватало, чтобы понять, что пространство вокруг Колодца заполнено до отказа. Ближе всех стояли Сыны Пламени, но верующие Олона напирали на их ряды. Их лица пугающе сияли, а дождь размывал разинутые рты и жадные глаза в провалы кошмарных масок, обращенных к ней в ожидании обещанного возмездия. Правосудие здесь ужасающе походило на жертвоприношение.
Фултон с Бирчем были скованы по рукам, но могли идти. За их спинами стояли по стойке смирно дюжина мрачных Сынов Пламени с длинными копьями. Расчищенная от людей полоса вела от пленников прямо к Негасимому Колодцу.
– Когда зазвучит марш, – обратился к эдолийцам Лехав, – советую не стоять на месте. Вас так или иначе скормят огню. Умирать лучше без копья в боку.
– Мы пойдем сами, – ответил Фултон, смерив командующего взглядом из провалов глазниц. – Нас не придется погонять, как свиней.
Лехав пожал плечами:
– Легко храбриться издали. У самого Колодца вы вряд ли будете так ретивы.
– Под таким ливнем? – усмехнулся Бирч.
Он, казалось, оставил позади гнев и сопротивление, вернув себе обычную беззаботность.
– Да я сам прыгну в вашу дыру, поцелуй ее Кент, лишь бы обсушиться.
Толпа зашевелилась; те, что похрабрее, бросали в пелену дождя оскорбительные выкрики. Над головой прогремел гром, заглушил голоса, зато вспышка высветила искаженные яростью лица.
– Пора, – махнул рукой Лехав.
– Давайте кончать, – мрачно согласился Фултон. – Я устал слушать, как блеют твои бараны.
«Давайте кончать». Как будто речь шла о скучной дворцовой церемонии, а не о его жизни. Адер кивнула, заставляя себя держаться, заставляя себя смотреть прямо сквозь пелену дождя.
– Постойте. – Она повысила голос, чтобы ее услышали за шумом струй. – Простите меня.
Слова были не просто бесполезны, хуже того – они, как вытертый до дыр плащ, прикрывали ее ужас.
– Сделайте кое-что для меня, – попросил Фултон.
Адер закивала с жалкой готовностью. Даже на таком расстоянии она ощущала жар Колодца. От ее платья, волос, рук валил пар. Толпа затянула нечто вроде воинственного гимна.
– Все что угодно, – выговорила она.
– Победите, – мрачно уронил он.
– Присоединяюсь, – сказал Бирч.
Адер проглотила всхлип. Хотела ответить, но перехватило горло.
«Милая Интарра, – молила она, – прости меня, прости меня, прости».
Фултон два или три мгновения смотрел на нее, пока Бирч не толкнул его локтем.
– Идем, старина, – позвал он; его лицо блестело от дождя и пота. – Тебе здесь еще не надоело?
«Прости меня, Интарра. Прости меня».
А потом люди, которые охраняли двери ее покоев с самого ее детства, которые шли рядом с ней при каждом выходе из дворца, которые стояли за ее креслом на торжественных обедах, которые приносили ей суп, когда она болела, и выслушивали ее жалобы на братьев и на родителей, – двое людей, которых она, пожалуй, знала, как никого на свете, двинулись к пламени. Презирая жар Колодца и лютую злобу зевак, они высоко держали голову и не дрогнули, даже когда из толпы полетели камни и куски навоза.
«Прости меня, Интарра», – молилась Адер, но не Интарра задумала и исполнила это жалкое представление, и, когда двое солдат шагнули к своей могиле, не Интарра с такой страшной силой сдавила ей грудь. Доброе дело – молиться богине, но у Адер были руки и голос, и вдруг она услышала свой крик, метнулась к Сынам Пламени. Она неуклюже выхватила копье у стоявшего ближе всех солдата – длинное мокрое древко чуть не вывернулось из ее пальцев.
– Нет! – взвыла она, бросаясь по расчищенной полосе следом за эдолийцами.
